— Он остался один. Ты окружен друзьями. Ему неважно живется. Тебе хорошо. И, наконец, самое главное — за комсомольскую группу отвечаешь прежде всего ты. Все ли благополучно в твоей группе, комсорг?
Они поравнялись с калиткой. Андрей Андреевич взялся за щеколду, повернул, но не открыл калитки.
— Кстати!.. — другим, веселым, тоном заговорил Андрей Андреевич, как будто вопрос о Юрии был уже разрешен. — Кстати, Володя, в школе, на глазах у нас, возникает еще одно новое дело. Надо помочь, а мы идем мимо.
— Какое новое дело? Где? Кто у нас новатор, Андрей Андреевич?
— Гликерия Павловна, дружок.
— Я… я не заметил.
Володя не знал, что сказать от удивления. Неужели Гликерия Павловна стала новатором? В чем?
— Гликерия Павловна организует кружок по изучению реконструкции Волги. Что это? Разве не новое дело? Как ты считаешь, Юрий Брагин был бы дельным старостой в этом кружке?.. Ну, до свиданья, дружок. Подумай о нашем разговоре.
Андрей Андреевич повернул щеколду и ушел. Калитка захлопнулась.
«Думай. Не откроюсь, пока не подумаешь», — казалось Володе, дразнила его, закрывшись, калитка.
Он выбрал самую длинную дорогу домой, такую длинную, что она скорее вела прочь от дома. Володя направился на Стрелку, а это было совсем в противоположной стороне. Но если думать, так думать.
«Юрий насмехался надо мной, когда у меня было увлечение музыкой. Ладно, я не стал музыкантом, но зачем он смеялся? Зачем он насмехался надо мной здесь, в Медвежьем овраге?»
Как раз в это время Володя поравнялся с Медвежьим оврагом. Осенние ветры дочиста вымели просторную впадину — она лежала скучная, словно ничем не наполненное гигантское блюдце. Здесь было самое тихое место в городе: летом на мостовой прорастала трава, сумрачно стояли заросшие мохом и плесенью старые церкви.
«Он всегда насмехается. Не хочется мне с ним мириться», — подумал Володя и пошел вверх, на Стрелку.
С Волги дул ветер. То густея, то редея, неслись облака, разбегались по небу, из Заволжья наплывали другие, клубились, летели; вдруг на мгновение сквозь них прорывалось холодное солнце, скользнув беглым лучом по земле; день то темнел, то светлел. Волга была неспокойна, просторна и странно пуста — ни баржи, ни парохода, ни лодки. Крутые волны бились о берег и, сбегая, оставляли на песке клочья рваной, грязновато-желтой тающей пены. Неприютно шла осень.
Если бы кто-нибудь спросил Володю: «Любишь ты Волгу?»— он удивился бы и не знал, что ответить. Он стоял сейчас один на Стрелке, не помня, зачем сюда пришел. Над Волгой вздымались и с громом падали волны, отражая летящее хмурое небо, и Володе казалось — оттуда крадется тревога.
«А вдруг сейчас из-за гряды зубчатого леса, что стоит крепостным валом на горизонте, в Заволжье, с гиком и воем вырвутся дикие полчища, как во времена татарского ига?» — вообразил Володя.
И вот он увидел: из-за леса в Заволжье поднимаются темные полчища татар и монголов. Вот он видит — над городами и селами горько стелется дым. И ложится пустыня кругом.
«Тогда по русской земле редко ратаеве… нъ часто врани граяхуть, трупиа себе деляче…»
Были дым, огонь, горе в Володином городе, выли над трупами псы…
Он продрог: то ли осенний ветер пробрал его до костей, то ли эти картины вызвали зябкую дрожь.
Но он не уходил, хотя ветер крепчал и Волга вся пенилась и кипела, словно котел.
На том берегу Которосли, которая, впадая в Волгу, делала против Стрелки крутую петлю, дымили невысокие трубы паровой мельницы, беспорядочно рассыпались, то протянувшись в линию, то сбежавшись в тесную кучку, дома, а позади, на горе, чернели обглоданные осенью вершины деревьев.
Там когда-то, в предместье города, неподалеку от Волги, на этой горе, окруженной в ту пору лесами, поднялся против врага непокорный народ. Зазвенели мечи. Ржали кони, свистели стрелы. Эхо разносило по лесу звуки воинских труб, крики, стоны…
Может быть, и Володин какой-нибудь очень давний предок обнажил меч, вышел навстречу врагу и стоял насмерть?
Тьма ночи после боя окутала город, Волгу. И пришли из города осиротевшие жены и дети плакать и тужить по убитым. Была великая скорбь на той горе. Туга.
— Тугова гора, — громко произнес Володя, точно впервые услышав торжественную печаль этих слов.
Андрей Андреевич привел их однажды на Волгу и рассказал историю неравной борьбы.
Прошли века, а Тугова гора все стоит. Несутся над горой осенние тучи. Гнутся под ветром деревья…
В восемнадцатом году Володин дед, большевик Федор Потапов, стрелял с Туговой горы по белым из пушек…
А ветер между тем становился все сильней и вот разомчал в разные стороны тучи, размел край синего неба, и предзакатное солнце всеми своими лучами ударило в окна домов, мирно приютившихся на склонах Туговой горы. Окна вспыхнули, загорелись золотыми огнями.
«Да, — вспомнил Володя, — а как же я решу с Юрием?..»
Подружиться с ним Володя не мог. Но ведь Андрей Андреевич и не говорил о дружбе. Андрей Андреевич спросил: «Все ли благополучно в твоей группе, комсорг?»
