— Я мать Брагина, — сказала она, застав в кабинете молодую светловолосую женщину, которую приняла за учительницу.
— А я председатель родительского комитета, Анастасия Вадимовна Марфина, — представилась та. — Садитесь, пожалуйста!
Елизавета Гавриловна села напротив в глубокое кожаное кресло, с невольной робостью оглядывая стол, заваленный бумагами и книгами, толстый ковер под ногами, высокие пальмы в кадках.
«У них всюду цветы, а мальчики приходят из школы и плачут», — подумала Елизавета Гавриловна.
— Вы расстроены? — спросила Марфина.
Ее лицо показалось Елизавете Гавриловне спокойным и ясным — должно быть, никакие горести не тревожат эту ласковую женщину. Едва ли и чужие горести она сможет понять.
А вдруг Марфина спросит, что Юрий сам рассказал о случившемся? Как ответить? «Ответить: Юрий давно уже ничем со мной не делится», — подумала Елизавета Гавриловна, и еще тяжелее стало у нее на сердце.
— Я вижу, вы расстроены. Чем?
— Я пришла поговорить о сыне, — холодно сказала Елизавет а Гавриловна. — Юрию плохо здесь, в школе. Его обижают. Что у вас здесь происходит, я хочу знать.
Но она не удержалась на этом надменном и вызывающем тоне и замолчала. Она боялась расплакаться.
Анастасия Вадимовна быстро поднялась, обошла вокруг стола, села с ней рядом и молча погладила руку. В ее жесте было столько участия, что Елизавета Гавриловна вдруг поняла — этой женщине она может открыть все, без утайки. Ей она может даже признаться, что не очень твердо уверена, кругом ли прав Юрий.
— Володя Новиков? — удивленно спросила Марфина, услышав сбивчивый рассказ Елизаветы Гавриловны. — Я знаю этого мальчика. Странно, неужели он способен обидеть?
— Увидать бы мне Володю Новикова. Самой разобраться, кто кем обижен, — упавшим голосом сказала Елизавета Гавриловна.
— Мы это устроим, — охотно согласилась Марфина.
Она отворила дверь в коридор. Так и есть: возле кабинета директора ее караулили Васюта и Шурик.
— Мамочка! — закричал Шурик, оглядываясь вокруг. — Мы дожидаемся, пока ты в своем комитете закончишь прием посетителей.
Анастасия Вадимовна прекрасно понимала, почему Шурик громко кричит и оглядывается. У этого мальчишки проснулось тщеславие. Кажется, он вообразил, что председатель родительского комитета — самая важная персона в школе.
— Не кричи, — спокойно остановила Анастасия Вадимовна. — Никаких посетителей я не принимаю. Посетителей принимает директор. Ступай к Володе Новикову и скажи, чтоб он сейчас же пришел сюда. Ступай немедля. Общественное поручение, Шурик, понял?
Она вернулась к Брагиной.
— Трудно быть матерью. Отдаешь детям все, что в тебе есть самого лучшего, а чуть недосмотришь… — сказала она со смущенной улыбкой, и Елизавета Гавриловна вся потянулась навстречу этой улыбке и доверилась ей.
Когда Анастасия Вадимовна захлопнула перед ними дверь кабинета, Шурик с Васютой переглянулись и вяло побрели из школы на улицу.
— Заработали поручение. А все ты! — укорил Васюта Шурика.
— Почему же я? Почему только я? Разве один я? — тоненьким голоском затараторил Шурик. — Ты, Васюта, сам после уроков сказал — подежурим, пока в родительском комитете председатель кончит прием.
— «Прием»! — сердито передразнил Васюта. — Вот тебе и прием!
Они замолчали. Шурик — оттого, что боялся, не оставил бы Васюта его одного, Васюта — оттого, что не кто другой, а именно он подбил Шурика ждать Анастасию Вадимовну. У Васюты к председателю родительского комитета было особое отношение. Он был твердо уверен в том, что Анастасия Вадимовна — наиглавнейший человек в школе. Такое представление сложилось у Васюты после того, как Анастасия Вадимовна сыграла в его жизни действительно важную роль.
Это было еще летом. Тамара долго, тяжело болела, мать проводила все свободное время у нее, забросив Васюту. Он жил один на берегу Волги, на пристанях, лодках, плотах, прибегая домой только спать или что-нибудь наспех перекусить. Наконец Тамара встала на ноги и научилась одна управляться со своим малышом. Мать вернулась к Васюте. Она ужаснулась беспорядку в заброшенном доме и взялась за сына. Васюте пришлось сесть в корыто. Мать отмыла с него многодневную грязь, обстригла волосы, ногти, надела новую рубашку. И тогда, поглядев на себя в зеркальце, подивившись веселым пятнам веснушек на чистом до блеска лице, пощупав воротничок свежей рубашки, Васюта вспомнил:
«Мама! А школа?»
Его школа стояла на Волжской набережной, всеми своими окнами глядя на реку; зимой в классах было светло и бело от раскинувшегося за окнами снега; весной в окна видно: белые пароходы идут по синей реке; осенью липы осыпают на набережную желтые листья, ветер их гонит, словно стаю вспугнутых бабочек.
Васюта ни за что не расстался бы со своей школой, но в ней не было пятого класса. Летом из-за болезни Тамары мать забыла об ученье Васюты. Редели листья на липах, похолодало северное, неяркое небо: на песчаном острове, против Стрелки, стадились птицы, готовясь к отлету. Август шел к концу, когда мать повела Васюту устраивать в пятый класс новой школы.
