Там, где от Которослевской набережной в город вела залитая асфальтом дорога, Андрей Андреевич задержался и, указывая палкой вниз, где под набережной, посреди городской площади, лежала заброшенная впадина с голыми берегами, сказал:
— А это и есть тот овраг, вдоль которого когда-то к Волге стекал ручей и где, по преданию, Ярослав сразился с медведем.
Он простился с мальчиками и пошел дальше по набережной, а ребята побежали со спуска.
— Поглядим Медвежий овраг, — предложил Толя Русанов.
Остановились у оврага.
— Смелый был Ярослав, — задумчиво произнес Коля Зорин; должно быть, ему виделись здесь непроходимая чаща, сумрак дикого бора и Ярослав — один на один с разъяренным зверем.
— Ребята, заметили? Наш город начался со смелости!
— Наши всегда были смельчаками.
— Ребята, как вы думаете, булатная секира Ярослава сохраняется где-нибудь в музее? — спросил Толя.
— Уж наверное, где-нибудь сохраняется!
— И умный был Ярослав! — сказал Володя. — Ребята, помните, как в летописи: «Ярослав книги читал часто, ночью и днем».
— Старина такая, а уже книгами зачитывались! — удивился Русанов. — Не верится!
Ребята были увлечены Ярославом, легендой о происхождении города, поэтому сейчас все были историками и все наперебой взялись пересказывать беспечному Толе историю.
— Погодите! Постойте! — замахал он руками. — Кричите все разом. Метода не знаете. Пусть один говорит.
— Говори ты, Володя! — распорядился староста класса Дима Шилов.
— Почему я? Я не лектор.
— Не роняй авторитета. Говори, — шепнул Коля Зорин.
— Культура на Киевской Руси была глубока и обширна. Русь и тогда была уже великой страной, — обращаясь к одному Русанову, начал Володя. Он старался не уронить авторитета, в точности повторяя Андрея Андреевича, даже волосы пригладил от висков к затылку. — Королевские дворцы Западной Европы склонялись перед мощью и просвещенностью Киевского государства. Европейские короли посылали в Киевское государство послов и, чтобы войти с ними в дипломатические связи, мечтали жениться на дочерях князя. Ярослав выдал свою сестру Доброгневу замуж за польского короля Казимира Первого. А к дочери Ярослава Анне посватался Генрих Первый, французский король. Анна в тяжелом горе, обливаясь слезами, оставила Русь. Как она боялась Франции, где даже король не разумел грамоты! Дочь Ярослава Анна была первой образованной королевой Франции. Вот… и в то время Русь и русские люди были передовыми, а потом…
— Интересно! — раздался чей-то возглас.
Это сказал Юрий. Он стоял поодаль, насмешливо щуря глаза.
— Что интересно? — угадав насмешку, быстро спросил Володя.
— То, что мы выбрали такого активного комсорга. Не терпится тебе проявлять активность. Даже на улице ребятам передышки не даешь, все воспитываешь.
— Дурак! — удивился Толя Русанов.
— Иди поиграй с котенком, малыш! — не шевельнув бровью, ответил Брагин. — Не понимаю, зачем понадобилось Андрею Андреевичу тащить нас на Волгу, — продолжал он, подсмеиваясь. — Как будто нельзя было провести урок в классе! Что нам прибавилось от того, что постояли над Волгой? Ничего. Зря потратили время.
Володя молча шагнул к Юрию. Они встали грудь к груди и смотрели друг другу в глаза.
Юрий перестал смеяться, но, не отступив ни на шаг, словно врос в землю, сказал Володе в лицо:
— Одна разве польза от сегодняшнего урока истории: что наш Владимир Новиков вообразил себя Ярославом. Глядите, как в бой рвется!
— Ты!.. Ты!..
Еще секунда — и на том месте, где когда-то в Медвежьем овраге, в глуши дремучего бора, Ярослав сразился с «некиим лютым зверем», вспыхнет драка.
— Володя! Не роняй авторитета! — крикнул Зорин, бросившись между ними.
Он растолкал их и, став спиной к Юрию, тяжело дыша, сказал Володе:
— С кем связываешься? Стоит руки марать!
— Скептик Брагин! Долой скептиков! — Толя Русанов вложил в рот два пальца — и разбойный свист разнесся по площади.
Юрий побледнел, обвел ребят глазами, ища дружеского взгляда, остановился на Мише и, круто повернувшись, пошел прочь. Миша колебался. Толя Русанов свистел.
— Ребята, милиционер! — крикнул Миша и бросился догонять Брагина.
Милиционера не было, но в Медвежьем овраге больше нечего было делать. Ребята ушли.
Прилетел с Волги ветер и скучно закрутил на дне оврага мусор, пыль и увядшие листья.
Елизавета Гавриловна купила продукты, сварила обед и, кончив в доме уборку, села отдохнуть, испытывая приятное чувство свободы. Впереди много часов, которые можно провести как захочется. Хочешь — иди гулять на бульвар. Там под ногами шуршат желтые листья. Осень. Дни ясны и грустны. Или можно, устроившись поуютнее здесь, на диване, до поздней ночи читать. Никто не мешает…
А то не собраться ли за Волгу к отцу? О старике давно ни слуху ни духу. Уж не запил ли снова? Будь все благополучно, заглянул бы сюда.
Воспоминание об отце потянуло за собой трудные мысли, и то счастливое чувство, каким начался сегодняшний день, бесследно рассеялось.
Елизавета Гавриловна сдвинула черные брови и крупными шагами мерила из угла в угол комнату.
«Зачем я живу?»
