Я нашла в сумочке паспорт и отдала его.
— Ждите, — сказал охранник и куда-то ушел.
Я нервно заходила взад-вперед. Мне не верилось, что после долгой разлуки я опять увижу Сергея. Я так старалась забыть его, вычеркнуть из памяти, но он приходил ко мне во снах. Это было как наваждение! Я видела его ясные зеленые глаза — то с веселыми лучиками, то грустные. Они звали меня за собой, манили в неведомую, прекрасную даль, а потом исчезали. Чувствуя за собой огромную вину, я старалась навсегда забыть о Сергее или хотя бы вспоминать как о чем-то далеком, безоблачно-невесомом и хрупком, о том, что надо хранить в глубине души, но не более. Теперь воспоминания ожили, выпорхнули из тайника подобно легкой бабочке, впервые покинувшей кокон. Я не знала, сможет ли Сергей когда-нибудь простить меня, но сейчас мне надо было помочь ему, хотя бы для того, чтобы искупить свою вину. Конечно же, мне не было прощения, я поступила с ним очень подло. И мне было уже не важно, что скажет мне Сергей, лишь бы он был на свободе и жил счастливо.
Дежурный дважды повторил мою фамилию, прежде чем смог вырвать меня из нахлынувшей волны воспоминаний.
— Да, это я!
— Архипов отказался от свидания, — безразлично, монотонным голосом сообщил мне охранник.
— Как… отказался? — спросила я, ошарашенная этим сообщением.
— Я непонятно выражаюсь? — Охранник соизволил посмотреть на меня. — Заключенный от свидания отказался.
— Этого не может быть! — воскликнула я. — Может, он не понял, кто его хочет видеть? Понимаете, у меня изменилась фамилия…
— Чего вы от меня хотите?
Усталый охранник посмотрел на меня безразличным взглядом и опять принялся перекладывать бумаги.
— Я хочу, чтобы вы меня выслушали, — залепетала я. не теряя надежды. — Архипов знал меня под фамилией Левченко, потом я вышла замуж и стала Ватетчик. А он, Сергей, наверное, не понял, кто его хочет видеть и… вот и все.
— Мне совершенно не интересна история вашей фамилии. Отойдите, не мешайте работать. — Охранник отмахнутся от меня, как от надоедливой мухи.
Дрожащими руками я открыла свою лакированную сумочку, нашла кошелек, достала пятидесятидолларовую купюру и протянула ее охраннику.
— Не стойте у окошка, — сделал он мне замечание, уставившись в бумаги.
Я постучала длинным ноготком по стойке, привлекая его внимание. Голова охранника лениво поднялась, и взгляд сразу же оживился — он увидел деньги.
— Вот. — Я придвинула купюру поближе к нему. — Возьмите и скажите Архипову, что его очень хочет увидеть Левченко Катя.
— Попробую, — сказал охранник, поднимаясь со скрипучего, еще «совдеповского» стула и пряча деньга в карман брюк.
«Что же ты, Сережка? — думала я, нервно меряя шагами малогабаритную «дежурку». — Разве сейчас время думать о прошлых обидах? Надо выбираться на свободу».
На этот раз дежурный вернулся быстро. По выражению его лица трудно было догадаться, какую новость он принес.
— Я сожалею, но заключенный наотрез отказался от свидания, — сказал охранник, и в его голосе совершенно не было сочувствия.
Мне показалось, что внутри меня что-то оборвалось. Я тяжело вздохнула.
— Да так, ошиблись адресом, — ответила она, продолжая смотреть на меня.
— Прости, — прошептала я, не поднимая головы и боясь снова поймать на себе ее укоризненный взгляд.
Быстро повернувшись, я почти побежала к машине.
Пройдя заседание суда и все круги ада бумажной волокиты, мы с Николаем Павловичем приехали забирать Дашу. Вышло так, что это совпало с днем ее рождения. Именно сегодня, четырнадцатого мая, Даше исполнялось три года. В полуобморочном состоянии я переступила порог детдома. Мне предстояло встретиться с дочерью, которую я ждала с таким нетерпением три долгих года. Я наломала за это время много дров, но бесстрашно стремилась к ней.
В самый последний момент я испугалась и дрожала как осиновый лист, цепко ухватившись за руку Николая Павловича.
— Не волнуйтесь, все будет хорошо, — погладил он мои дрожащие пальцы и улыбнулся, пытаясь меня приободрить.
Я сидела в фойе, когда открылась дверь и воспитательница за руку подвела ко мне мою Дашу. На меня из-под густых пушистых ресниц с нескрываемым любопытством смотрели большие, цвета молочного шоколада грустные глаза.
— Дашенька, — прошептала я и протянула руки ей навстречу.
Девочка мгновенно спрятала ручонки назад и, подняв голову, посмотрела на толстую воспитательницу.
— Она будет моей мамой? — спросила Даша тонким голоском.
— Даша, это и есть твоя мама, — объяснила женщина. — Я тебе уже говорила, что мама заберет тебя и ты будешь с ней жить.
— А она не будет меня пороть? — совсем по-взрослому спросила Даша, рассматривая мои застывшие протянутые руки.
— Нет, — улыбнулась воспитательница. — Никто тебя обижать не будет. Иди к маме, не бойся.
— Я не боюсь.
И Даша сделала мне навстречу маленький шажок, переставляя ножки в потертых сандаликах.
— Дашенька, я — твоя мама, — начала я ласково, нежно, боясь спугнуть это маленькое чудо с черными кудряшками и круглыми розовыми щечками. — Иди ко мне, я тебя не обижу. Хочешь домой?
— Да, — ответила девочка и протянула мне тоненькую ручку.