Первый день Дуняша и Вольга и правда всё делали сами – я только раздавал им команды с умным видом и оформлял карточки. На второй день Вольга отправился за травами для отвара, и мне пришлось преодолеть отвращение и научиться прочищать горло от дифтерийных пленок, чтобы успеть принять всех. На третий день я отогнал Дуняшу от пациента, которому она посоветовала кровопускание. В общем, я не заметил, как через неделю полностью взял на себя обязанности врача и включился в прием. И ни о чем не задумывался, пока мне не принесли синюшную, задыхающуюся девочку, у которой дыхательные пути были забиты так, что чистка шпателем не помогла.
Она умерла прямо на моих руках.
И все мысли о побеге и сыворотке лично для себя ушли вместе с ней и её рыдающей матерью.
В тот вечер я впервые попробовал получить сыворотку из лошадиной крови и впервые попытался разрезать труп, чтобы сделать трахеотомию.
Да, я притерпелся, поборол отвращение, когда научился вытаскивать пленки, но боязнь человеческой крови никуда не делась. Я добыл серебряную трубку, смог сделать эфир для общего наркоза, но каждый раз терпел неудачу, когда дело доходило до людей. Просто не получалось вскрыть горло из-за дрожащих рук и боязни сделать больно. Не помогало ни осознание, что никому больно не будет, ни аутотренинги. Первый надрез – и меня охватывала иррациональная паника. Я бросал нож и брался за шпатель, успокаивая себя мыслями о том, что никто в этом мире не согласился бы на трахеотомию.
Ровно до очередного задыхающегося, синюшного ребенка, из которого шпатель вытащил уже всё, что видели глаза. А хрипы всё не уходили, и в голове уже разворачивалась картинка операции, чертились воображаемые линии на коже, где можно было бы разрезать и вставить трубку – ведь вот она, выплавленная местным кузнецом, лежит тут же, в тумбочке, рядом с эфиром… Но ребенка уносили, потому что доктор, который знал как, на практике ничего не мог.
Я уходил в лабораторию, орал от злости на себя и вставал с ножом над очередным трупом, чтобы вновь потерпеть неудачу.
В тот знаменательный день я, как всегда, обошел больных в Доме, посчитал умерших, помог чем смог тем детям, которых принесли родители. Попалась и пара счастливчиков.
– Скажите, это ведь круп? Круп, да? Мои младшенькие от крупа умерли, моя дочка от крупа умерла, и близнецы тоже от крупа…
Заплаканная, рано состарившаяся женщина топталась рядом со мной и норовила заглянуть через плечо, закрывая свет. Пациенты – пятнадцатилетние плечистые отроки – сидели с одинаково вытаращенными глазами и открытыми ртами в ожидании вердикта. Я расспросил их, сколько держатся симптомы, был ли жар – жара не было, – осмотрел им горло и спросил:
– Раньше крупом болели?
– Болели, – севшим от волнения голосом прошептала женщина. – Годиков пять назад, когда всей семьей на корабле из Гюсона плыли. Я тогда двух младших морю отдала и старшего сына, а эти легонько совсем… И в этот раз трое младшеньких… Скажите, сколько… Сколько им осталось?
Я вздохнул. Бедная женщина, судя по всему, уже мысленно могилы выкопала, и мальчишки уже готовились туда лечь и присыпаться сверху землей, чтоб матушке не пришлось махать лопатой.
– Значит так, ребятки, – сказал я им. – Пейте кипяченую воду, мойте руки перед едой, полощите горло крепким отваром ромашки и мяты. Чтобы нос дышал, массируйте вот эти точки… – я показал, какие. – Можно промыть тем же отваром или солью, только осторожно, голову надо наклонять вперед, а то сопли разнесет до самых ушей. Не общайтесь с зараженными. Через семь дней…
– Они умрут? – несчастным голосом спросила женщина.
Я закатил глаза и закончил, глядя на перепуганных подростков:
– … всё пройдет. Если будет жар, пить больше воды. Успокойтесь, дети. От крупа умирают либо с первого раза, либо когда второй раз случается через семь-десять лет. Но у вас не круп.
– А что? – пробасил отрок, ощутимо расслабившись.
Я отошел от них, бросил шпатель в лоток с самогоном и флегматично ответил:
– Простуда. Если будете почаще мыть руки, пить только кипяченую воду, вытирать пыль и избегать зараженных, то крупом вообще не заболеете. Следующий!
Дети радостно, чуть ли не вприпрыжку увели рыдающую мать, которая всё норовила упасть передо мной на колени и поцеловать только что отмытые руки. Дверь со скрипом качнулась на петлях – и во дворе Дома Порядка, залитом мягким сентябрьским солнцем, я увидел толпу. Я с удовольствием отметил, что почти половина стояла в самодельных масках и очках из бересты с мутноватыми подобиями стеклышек в них. Кто бы во что ни верил, а умные заметили, что заморский доктор к людям только в таком виде подходил, всем советовал одной пылью с больными не дышать и до сих пор не заболел.
Я взял чистую маску, услышал за спиной характерный для ранней стадии лающий кашель и, бросив косой взгляд на стол, заметил широкие цветастые рукава и низкий рост пациента.
– Имя, возраст, сколько болеет? – спросил Вольга, взяв бересту, чтобы добавить нового человека в картотеку.
