– Он останется здесь на некоторое время. Если кожа вокруг ранки покраснеет или опухнет – значит, лекарство не подходит и лечить будем по-другому, – сказал я взволнованному Чану, думая о системе с физраствором.
К моему великому облегчению, ничего не покраснело сверх допустимого и не опухло. Не дожидаясь ювелира, я рискнул ввести еще одну небольшую дозу и, когда окончательно убедился, что никакой аллергии у ребенка нет, почувствовал себя немного увереннее. Внутренний голос возмущенно твердил, что это эксперименты на людях, что это незаконно и вообще бесчеловечно… Но это была цивилизация конца восемнадцатого века. В этом мире еще не существовало никаких нормальных альтернатив. Ребенок болел здесь и сейчас – и его законный представитель, и он сам были на всё согласны. А я уже устал смотреть в глаза умирающим детям.
Чан не подвел – уже к вечеру я смог поставить первый в этом мире полноценный укол с помощью самого настоящего железного шприца со съемной, немного толстоватой иглой.
Дуняша и Вольга ходили кругами, пытаясь вызнать, что это я делал с ребенком, но я с чистой совестью послал их обслуживать больных, а сам всё своё время посвятил Юн Лану.
О, эта боязнь катастрофической ошибки, страх сделать что-то не так, навредить и стать причиной смерти… Этот страх был незнаком большинству исследователей моего времени. В стерильных лабораториях, в окружении микроскопов, подопытных мышей, ультрасовременных приборов, которые раскладывали состав любого вещества до аминокислот, мы точно знали, что, как, почему и в какой дозе действовало. Мы проверяли и перепроверяли лекарства тысячи раз перед тем, как впервые допустить их к испытанию на добровольцах. Наготове были противошоковые препараты, реанимация – всё, что тысячелетиями создавала медицина. Здесь же… То, что я испытывал, наворачивая круги вокруг Юн Лана, было знакомо лишь первопроходцам в деле вариоляции[7].
Приблизительная дозировка стала ясна на третий день пребывания маленького китайца в Доме Порядка. К тому моменту налет перестал расти, а отечность спала. Моё состояние было невозможно передать словами. Эта эйфория была сравнима, наверное, лишь с ощущениями Пастера, получившего первую лечебную вакцину от бешенства. Я сумел! Я всё-таки смог! Сыворотка работала! Я спас человека!
Утром четвертого дня, когда я в приподнятом настроении отправил выздоравливающего Юн Лана с дядей, ко мне подбежал задыхающийся Вольга и выпалил:
– Там… Это… Мудрецы из Крома заболели! Арант Асеневич, Илья, Добрыня, Зденька… Почти все!
– Допелись, – подытожил я и ускорил шаг. На повороте на меня налетела Дуняша.
– Вы уже знаете, да? Почему так случилось? – плаксиво спросила девушка. – Они же всё делали. Пели пятую песнь, давали силы, сами были источниками Равновесия, так старались, так отгоняли болезнь и знаменем, и можжевельником, и земным стуком, и отваром… У Аранта Асеневича даже лапка крота есть!
– Действительно, – саркастично пробормотал я. – Столько восхитительных мер. Даже лапка крота! Кто бы мог подумать? Как так вышло? Непонятно…
Не то чтобы рухнули какие-то мои планы – чего-то в этом роде я как раз и ждал – но сыворотки у меня было не так много, а сделать еще всего за пару суток смог бы только чудотворец. И ведь по закону подлости наверняка все заболеют средней и тяжелой формой, а не легкой.
– Где они? – с тяжелым вздохом спросил я.
– Арант Асеневич велел всем собраться в малом зале, – прошептала Дуняша сквозь тихие всхлипы.
Я ускорил шаг, ругаясь сквозь зубы. Ладно, разогнать их по комнатам и изолировать – не проблема. Как сыворотку им вводить? Как уговаривать? Внушить, что эта жидкость восполнит недостаток воды в организме? Так они уже выяснили, что нарушена стихия ветра и еще какая-то там… И иглы наверняка вызовут кучу подозрений и возражений.
– …Это значит, что искажение слишком сильно, чтобы с ним справились мудрецы, – продолжала тем временем девушка. – Светозар Людотович говорил, что так случается только при каких-то больших перекосах в Равновесии стихий, с которыми человек не в силах справиться. Остается лишь держаться, но видите, даже мудрец Арант не удержал в себе Равновесие!
– Как у вас получается? – вдруг спросил Вольга. – Вы приехали вместе, но вы остались единственным здоровым человеком. У вас такое сильное Равновесие, Тихон Викторович?
– Да, – подхватила Дуняша. – Поделитесь секретом!
Я фыркнул.
– То, что я всё и везде самогоном мою, а сам маски и очков не снимаю, вам ни о чем не говорит?
– А как это связано с Равновесием? – искренне удивились ребята.
Я еле переборол порыв хлопнуть себя рукой по лбу и, ускорив шаг, толкнул тяжелые двери малого зала.
И с размаху влетел в эпицентр скандала.
– Этого не может быть! – кричала Зденька, потрясая мощным кулаком. – Я не больна!
– Ты больна, – мягко, не повышая голоса, уговаривал её Илья. – И я болен. У Добрыни вообще голос пропал почти.
– Неправда! Не могли мы заболеть крупом! – горячо отпиралась Зденька. – Мы же и пели, и стучали, и молили, и со знаменем город обошли. Это что-то другое, не круп! Просто простуда!
