Конечно, Полине захотелось начать с сирени. Она вспомнила советы художника: побрызгать на палитру водой из распылителя и не брать за раз много краски. Так, сирень у нас сиреневая. Ага, вот эту плюс чуток фиолетовой, это будет основа. Она набрала краску и быстро смешала цвета, чувствуя, что они смешиваются не только на палитре, но и в каком-то неведомом отделе ее мозга. Так, еще немного затемнить. Она переводила взгляд от ветки к палитре, и в какой-то момент в этом отделе мозга щелкнуло: вот! Уже набрав краску на большую кисть, она вдруг вспомнила слова художника: акрил при высыхании темнеет. Но ей так хотелось поработать именно этим оттенком, что осветлять его она не стала. Быстро нанося краску широкими мазками, она почувствовала даже не радость, не счастье, а тихое воодушевление от правильности своих действий. Да, она, Полина, имеет право стоять здесь и писать эту картину. И она ее напишет и потом еще много-много других. Как-то сразу она поняла это, когда прописывала краем кисти контуры сиреневых шапок. Пусть впереди будут кризисы, страхи, отчаяние от собственной неумелости, но никогда у нее не возникнет чувства, что она занимается не своим делом. Переполненная этим открытием, она выключила пищащий таймер и, быстро доработав остатки краски, отправилась на кухню – отмывать руки, палитру, кисти и ставить картошку.
– А как вы с бабой Машей живете без кота? – накладывая третью тарелку окрошки, задала Полина волнующий ее вопрос.
– Ну, приходит же в сарай что-то такое бурое, кот вроде. А почему обязательно должен быть кот?
– Так он не к нам приходит, а мышей ловить и за молоком. Его даже погладить нельзя, дикий. Или просто самостоятельный.
– А у тебя был кот? – спросил Михаил, который тоже взял добавку. – Вкусная окрошка получилась! Открыли сезон.
– У меня нет, в квартире нельзя, аллергия же у мамы. А у бабушки был, умный, только ей не нравилось, что он везде лазил. Любопытный слишком. Но его можно было спокойно взять на руки. И спал у меня в ногах, когда прохладно было. Пират звали.
– А нашего кота звали Серый, а еще Сталин, или Сталингад, когда хулиганил. Он был стального цвета потому что, – погрустнев, заговорил Михаил. – Вернее, это был кот Стаси, подарок от меня на ее первый день рождения здесь, двадцать три года. У бабы Маши тогда был кот, дворовый, дикой расцветки, приблудился к ней. Отзывался на кличку Мурзик, это она опытным путем поняла. Морда у него была выразительная, но всегда почему-то смотрел на людей с презрением, что ли. Толстый был, старый уже. Валялся у нее в кухне на кресле или под яблоней. У него там лежбище котиков было. Представляешь, яблоки падают, а он только возмущенно хвостом дергает, а не уходит. К нам в дом он не заходил почему-то. Ну, Стася и захотела своего личного кота. Еще до того, как переехала ко мне. Можно сказать, я ее котом и приманил, – улыбнулся Михаил.
– Прикольно.
– Ну вот, и пришлось заводить котенка. Здесь, в товариществе, у одних кошка была, такая серая, с короткой шерстью, русская голубая. Хозяева ей давали контрасекс, но она решила по-своему. Вот одного котенка Стася и выбрала. Серый ее обожал просто. Позволял себя чуть ли не наматывать вокруг шеи. А когда Стася рисовала, то лежал и наблюдал за процессом.
– А где он теперь? – тихо спросила Полина, уже понимая, что ничего хорошего ей не расскажут.
– Когда Стася уехала и не вернулась, кот не понял. Ходил за мной и внимательно смотрел мне в глаза. Не по себе очень было. Я с ним разговаривал, все ему объяснял. И вот в сентябре, когда полгода исполнилось с этого дня, он умер. Просто шел, упал, и все. Ладно, я буду в кабинете. Спасибо за окрошку.
Полина медленно убирала со стола. Наверное, дядя Миша не захочет больше заводить кота. А если попросить на шестнадцатилетие, интересно, прокатит?
Михаил убирал документы в папку и размышлял о том же. Думать о прошлой жизни со Стасей он себе запретил, боясь опять начать проваливаться в яму отчаяния. Никому от этого лучше не будет. Но с появлением в его доме Полины Михаил постоянно вспоминал жену. И эти воспоминания уже не каждый раз наполняли душу таким черным отчаянием, как раньше. Всё чаще при мысли о Стасе его охватывало чувство тихой, теплой благодарности. Но после разговора о Сером он снова почувствовал, что проваливается туда, откуда лишь один выход – самоубийство. Он встал, распахнул окно, вдохнул прохладный весенний воздух: «Не думать. Так. Полинка. В июле день рождения, как у Стаси. Не думать. Тоже Рак по гороскопу. Когда уедет учиться, будет хоть кота навещать своего, если не меня. Ну почему же все так непросто. Интересно, а какой расцветки кот был у ее бабушки?»
