Чудесный весенний вечер, наполненный запахом цветущей сирени, незаметно перешел в тихую майскую ночь. Обоим не спалось. Не сговариваясь, прошли на кухню: один за чем-нибудь, чем можно смыть горечь с души, другая за шоколадкой и чаем. Коньяка больше не было, Михаил тогда вылил весь, а остатки Полина куда-то убрала, не искать же. Это было бы как-то слишком. Он налил в широкий коньячный стакан воды из крана, вышел на веранду, взглянул на линолеум, где опять стояли мольберт с белеющим рисунком, раскладной столик с красками, водой, пульверизатором, влажными салфетками… Михаил вздохнул, вышел на крыльцо, сел на ступеньку. Он смотрел в темноту сада, и ему казалось, что он не в своем товариществе, где полно людей, а где-то в чаще леса, сидит на вывороченной елке и начинает осознавать, что, кажется, заблудился, но еще не хочет в это поверить. Ему вспомнились стихи, которые любила Стася:
Дальше в стихах было веселее, про «взывающий рог». Он через окно заметил движение в кухне. Эта-то чего не спит? Он негромко позвал:
– Полина!
Что-то звякнуло, упало, и через минуту на крыльцо вышла Полина с чашкой в одной руке и полоской шоколада в другой, села рядом.
– Ну, нельзя же так людей пугать, – сказала она. – Будешь?
– Извини. Нет, спасибо. Я так, воды вышел попить, а тут такая ночь. Знаешь, мне сейчас хочется тебя обнять за плечи, да ты чай разольешь. Поэтому просто так скажу, бесконтактно, что ли: я очень рад, что ты у меня живешь. Даже если всего лишь до осени – ну что ж, впереди целое лето.
– А потом ты меня, ну, отправишь на курсы?
– Ты же этого хотела.
– Я не знаю. То есть я понимаю, что нужно получить образование и все такое. И что я не имею права требовать, чтобы ты со мной и дальше нянчился. Ты и так сделал для меня – ты даже не представляешь сколько. Я здесь как заново родилась, что ли. Но я очень боюсь сентября. Не хочу.
– Тебе надо учиться. И дело даже не в этом. Сейчас, из-за ковида, много дистанционных предложений. И ты могла бы посещать некоторые практические занятия, которые нельзя дистанционно. Художник твой поможет договориться, я думаю. Дело не в этом.
– А в чем? – тихо спросила Полина, и у нее внутри заныло – противно, тянуще. Она все-таки здесь не нужна. Она никогда не заменит Стасю, даже частично. И дело не в сексе. – В чем?
– Социализация…
– Хренализация! – Полина вскочила, подняла руку и со всего размаху швырнула чашку с крыльца. Та с грохотом разбилась о бетонную дорожку. Полина стояла и рыдала – громко, безудержно, запрокидывая голову и сжимая в кулаке шоколад. Она чувствовала, что все разрушила, разбила, как ту чашку. Кому хочется выслушивать истерики?
Михаил, смеясь, поднялся и наконец обнял Полину. Та вырывалась, сама не понимая зачем. Михаил крепко прижал ее, стал гладить по спине, по голове, как тогда, в первый день. Полина потихоньку затихла, только всхлипывала. Михаил усадил ее, сел рядом.
– Ну вот, погибла моя любимая чашка. А она ведь из фамильного китайского сервиза династии Сунь-Вынь.
Полина не сразу поняла шутку, потом начала смеяться, всхлипывая и икая.
– Еще и шоколадом меня измазала, – ласково продолжал Михаил. Потом тоже засмеялся: – А вообще слава богу, это наконец она!
– Кто?
– А ты опять ругаться не будешь? Было эпично, конечно, мне понравилось. А тут опять в рифму получится.
– Да кто, блин? – Полина уже не всхлипывала, только икала.
– Адаптация! Все! Аминь! Пошли спать, Мурзик. Будет тебе твой кот. Все, что захочешь, будет. Радость моя…
Дальше было легче. Как будто они оба приняли решение запретить себе заморачиваться. «Она стала настоящей», – радовался Михаил, замечая изменения в поведении своей подопечной: та начала свободнее говорить о своих желаниях и потребностях, о страхах и надеждах. Больше рассказывала о своем прошлом. Иногда, хмурясь и запинаясь, выкладывала какую-нибудь совершенно дикую историю. Михаил слушал, не перебивая, только поражался, как же на эту девчушку липла куча народу. «У тебя очень сильный ангел-хранитель», – говорил он. «Я даже не крещеная, так вышло». – «Это не важно».
Еще один разговор состоялся у них во второй половине мая, в один из холодных дней, с ледяным ветром, выворачивающим наизнанку куст можжевельника и уверенно сдирающим цветы с сирени.
– Хорошо, что я успела рисунок закончить! – заходя в дом и растирая ледяные уши, воскликнула Полина.
– Ты чего без шапки лазишь? Надо котел крутануть, а то спать будет прохладно, – отозвался со стула Михаил, который менял перегоревшую лампочку в плафоне. – А сирень ты вовремя дорисовала, да. А то было бы как в истории про художника и цветущие миндальные деревья. Это из «Моя семья и другие животные» Даррелла.
– Не читала.
– Да как же так? – И Михаил, убрав стул, пошел в библиотеку за книжкой.
Полина крикнула ему вслед:
– Что на ужин?
