– И какова численность его армии?
– Почти двадцать тысяч пехоты и больше ста тысяч конницы.
– Он пойдёт на Константинополь?
– Да, через Фракию.
Ещё раз взглянув на Евсевия и вспотев прямо на глазах, Василий резким движением выдвинул верхний ящик стола и взял из него два плотных конверта, заклеенных сургучом. Затем он схватил со стола серебряный колокольчик и позвонил. Тотчас в кабинет вбежал секретарь.
– Отдай их гонцам, которые ждут приказа, – распорядился паракимомен, вручая ему конверты, – пусть отправляются в путь немедленно!
– Варде и Петру передать, что нам дорога каждая минута, – присовокупил Евсевий. Секретарь выбежал, позабыв закрыть за собою дверь. Рагнар это сделал, поднявшись с кресла. Когда он опять уселся, Василий вновь обратился к нему с вопросом:
– И что, посольские грамоты при тебе?
– При мне, составлены калокиром. Но я вручу их в собственные руки царю. Никому другому.
– Ну, и царь тоже едва ли увидит их, – цокнул языком препозит, – он тебя не примет. Ручаюсь.
– Если твои слова подтвердятся, я передам бумаги императрице. Она меня, безусловно, примет.
– Да уж, это точно, – рассеянно подтвердил Василий, – скажи-ка, а Калокир даже и не пытался отговорить Святослава от этой страшной войны?
– Нет, он её хочет.
Паракимомен вновь затрезвонил. На этот раз поспешил явиться слуга стратига. Видимо, он стоял прямо за дверями.
– Пошли кого-нибудь в гавань – сказать, что мы через полтора часа поднимемся на борт, – распорядился евнух Василий, – а своему господину, когда он придёт от новой любовницы, передай нашу благодарность и пожелание стать ещё более примерным христианином.
Слуга с поклоном ушёл. Оба царедворца, не поднимаясь из-за стола, стали торопливо складывать документы в стопки и упаковывать их в шкатулки. Рагнар внимательно наблюдал за ними.
– Мы отплываем в Константинополь на неплохом трёхпалубном корабле, – вновь обратился к нему Евсевий, – просим тебя сопутствовать нам. Это сбережёт и время твоё, и силы.
– Охотно следую приглашению, – сказал викинг, который не был хорошим кавалеристом и очень сильно устал от трёхдневной скачки галопом, – но эту девушку я беру с собой! Мы с ней неразлучны.
– Да, разумеется, – отозвался евнух и захихикал, – кстати – твоя прекрасная госпожа, Феофано, давно мечтает с ней познакомиться. Она будет тебе признательна за неё, дорогой Рагнар! А также и нам.
– А правду ли говорят, что она в последние месяцы стала вдруг очень благосклонна к красивым девушкам с нежной и смуглой кожей? – спросил Рагнар, внезапно припомнив чьи-то слова, слышанные им не то в кабаке, не то на какой-то пристани. Препозит и евнух одновременно хмыкнули, продолжая своё занятие.
– Так действительно говорят, – подтвердил последний, – но соответствует ли эта хула на царственную особу правде, не знаем. Мы к ней не вхожи.
Рагнар почувствовал, что его глаза затягивает туманом. Ему ужасно хотелось спать. Он поднялся с кресла, нагнулся, чтоб подобрать башмачки Кремены, и натянул их на её маленькие ступни. Она сладко улыбнулась, не открывая глаз, и пробормотала что-то невнятное.
Через два часа дромон «Димитрий Солунский», стоявший в гавани, снялся с якоря и отплыл в открытое море, сияющее в лучах мириада звёзд. Кремену Рагнар нёс до самой пристани на руках, всходил с нею на корабль, укладывал её на кровать в небольшой каюте. Проделывал он всё это так осторожно, что его верная спутница ни на одно мгновение не проснулась. Она спала до утра.
Когда пала Антиохия, а по существу говоря – когда денег стало более чем достаточно, василевс Никифор Второй решил всех задобрить и примирить. Получив все мыслимые награды, армия во главе с доместиками, дабы не раздражать Святослава, расположилась не вдоль границ, а вокруг столицы, на ближних и дальних подступах. После армии в списке следовали гражданские, пострадавшие от Никифора Фоки сильнее прочих. Теперь василевс расщедрился. Жалованья чиновников возросли на одну десятую. Все налоги, введённые после 964 года, были отменены. И одновременно нужно было заняться церковью, потому что она разинула рот на невероятную ширину. Святой патриарх получил две новые резиденции в Лаодикии и Эфесе, белое духовенство обзавелось новыми приходами, а в монастыри потекли обильные денежные потоки. Кроме того, василевс Никифор начал ходить в монашеском одеянии, соблюдать посты и целовать руки кому попало. Он стал ещё более смешон, ещё более ненавистен всем. Почти всем. Великий логофет Лев Мелентий гнул свою линию, и она во многих местах совпадала с линией василевса. Так, Лев Мелентий был очень твёрдо настроен на примирение с руссами и болгарами, а мечты о холмах Иерусалима, к которым после взятия Антиохии устремились мысли ромейских военачальников, счёл утопией. Полководцы его не поняли. И, конечно, не поняла великого логофета святая церковь. Неудивительно: заграбастать такой лакомый кусочек, как Гроб Господень, было мечтой всех её голов – то есть, глав, уже несколько столетий.
