Погода стояла пасмурная. Дул ветер. Никто на улице Феофано не узнавал, потому что она надвинула капюшон до самого носа. Прохожие поздравляли секретаря с очередной шлюхой, ножки которой были на редкость прелестны.
– Сволочь, – скрипела зубами императрица, с ненавистью сжимая руку Никифора, – я сварю тебя в кипятке, клянусь Вельзевулом!
– За что, госпожа моя? – недоумевал молодой сановник, – я, кажется, исполняю твоё желание!
– Заткни глотку! Я не приказывала тебе побывать в постелях у всех развратниц Константинополя!
Никифор вынужден был признать правоту царицы. Обогнув рынок и углубившись в невзрачный, грязный квартал, они, наконец, достигли нужного домика и вошли, сперва постучавшись. Переступив порог большой комнаты, Феофано откинула с головы капюшон. И – остолбенела.
– Рагнар! – вскричала она, покраснев от радости, – мой прекрасный, мой ненаглядный Рагнар! Ты здесь! Возможно ли это?
– Да, госпожа моя, это я, – только и ответил бывший этериарх, неловко вскочив с кровати. Всё утро он то дремал, то болтал с Кременой, которая перед ним крутилась в полураздетом виде, решив заняться уборкой. Когда царица и секретарь вошли, девушка старательно тёрла тряпкой окно, поднявшись на цыпочки. Из окна она их и заприметила ещё издали – до того, как они завернули к дому. Теперь, следя, как её возлюбленный кружит смеющуюся царицу, взяв её на руки, она с ужасом поняла, что с этой минуты ей предстоит очень долгий путь босиком по лезвию бритвы над смертной пропастью. Закричать от боли было нельзя. Но как не кричать, если очень больно? Зачем держать равновесие, когда хочется умереть? Кремена растерянно поглядела в глаза Никифору. Накануне он был приветлив и ласков с нею. Может быть, он даст ей сейчас какой-нибудь знак? Он подал ей знак. И когда Рагнар, покрыв руки и лицо царственной красавицы поцелуями, усадил её в кресло, Кремена бросилась на колени к ногам соперницы и воскликнула, пустив слёзы двумя ручьями:
– Царица! Богоподобная! Сжалься! Не погуби! Клянусь – я не знала, что вы так друг друга любите!
– Чёрт возьми, – вполголоса восхитился Никифор, локтем пихнув Рагнара. И было чем восхититься! Рагнар на миг позабыл про жену царя, глядя на любовницу Святослава. Та продолжала лить слёзы молча, хлюпая носиком и молитвенно сложив руки. Ночь её глаз трепетно мерцала и таяла под лучами летней зари, с которой поэты сравнивали сияющий, изумрудный взгляд Феофано. Но иногда и при свете дня, каким бы он ни был, видна на небе луна – вечная паломница ночи. И двадцатисемилетняя дочь трактирщика улыбнулась двадцатилетней дочери рыбака, кожа у которой была достаточно смуглой, а грива чёрных волос ни разу не поддалась ни одному гребню.
– Не пищи, птичка! Тебя Кременой зовут?
– Да, да, это я, – задёргала плакса головой так, будто ей велели вбить в стену гвоздь без помощи молотка, – прости, госпожа, прости! Я больше не буду! Я всё тебе расскажу! Только не вели меня жарить в медном быке! Я больше всего этого боюсь!
– Уймись, говорю! Не то я велю тебе всыпать так, что ты у меня в медный бык запросишься. Поняла?
Слёзы у Кремены остановились. Она испуганно опустила глазки. А Феофано задумчиво приложила палец к щеке, глядя на скандальную знаменитость. Вдоволь понаблюдав за нею, императрица зачем-то переглянулась с Никифором и Рагнаром, с ещё более непонятной целью цокнула языком, потом рассмеялась и подняла вытянутые ноги.
– Сними с меня башмаки! Я натёрла пятки.
– Сию минуту, благочестивая!
На глазах двух мужчин царица была разута с трогательнейшей нежностью и изяществом. Осмотрев её голые ступни, Кремена старательно пришла в ужас и заявила, что пятки необходимо смазать китайской целебной мазью, чтоб они зажили поскорее. Никифор тут же и сообщил, что такую мазь можно попросить у цирюльника, а живёт он недалеко, в соседнем квартале. Кремена молниеносно умчалась за этой мазью, сверкнув своими голыми пятками и забыв прикрыть за собою дверь.
– Какая высокая, – поглядев ей вслед, заметила Феофано, – как ты, Рагнар! Или чуть повыше?
– Я не приглядывался, – ответил Рагнар. И он тут же занял место Кремены, встав на одно колено перед царицей. Она ему протянула руки. Он снова начал их осыпать поцелуями. Ни открытая дверь, ни выходки наглой дряни, которая убежала за мазью, не останавливали его. А Никифор вынужден был иметь с ними дело. Дверь он закрыл, но всё остальное ему не нравилось. Это было необъяснимо. Императрицу он знал очень хорошо, лохматая кукла улепетнула, сверкая пятками. Тем не менее, что-то всё же было не так. Никифор Эротик поплёлся в другую комнату – взять кувшин с вином и три чаши. Пришлось ему задержаться, так как царица вдруг начала стонать. Когда секретарь вернулся, Рагнар сидел за столом, а императрица по-прежнему была в кресле. Но они так смотрели в глаза друг другу, что секретарь с трудом поборол желание уронить кувшин и уйти за тряпкой часа на три. Вместо этого он с поклоном подал царице чашу вина. Налив себе и Рагнару, сел рядом с ним. Они осушили чаши.
