Её нравственная связь с мужем ежедневно рвалась, как натянутая нить, подавала предупреждения о предстоящем разрыве. Но они продолжали жить вместе, и взаимная отчуждённость была тяжела для обоих. Разочарованная в муже, Зинаида разочаровалась в прелестях семейного очага и, проклиная себя за мимолётное влечение к личному счастью, потому и стала искать утешения в спиртном?
*
А расстроенный выводами нарколога, весь день Андрей не находил себе места. «Что у нас пошло не так? А то не знаешь. Тебя же предупреждали. Да, но не об алкоголизме. Это же какое наказание, и кто ею будет заниматься теперь?» – мысленно сокрушался, жалея себя и годы, проведённые с Зинаидой.
А меж тем, как только дом опустел: Андрей на работе, нянечка с Машей на прогулке,– у Зинаиды созрел план. Созвонилась с Зоей. Зашла в спальню, начала рыться в постели, и из-под матраса достала четвертинку с коньяком. « Я чуть-чуть. Для храбрости»,– приложилась, и в момент бутылочка опустела. Быстро оделась, и, покинув дом, на всякий случай, чтобы не увидели соседи, через чёрный вход, оказалась на пути к зойкиному новому пристанищу.
«Будете вы сами у меня лежать в больнице»– улыбалась себе.– Нашли больную». И словно внутри неё кто-то оказался и впрямь живой и не согласный с ней, её грудь стиснула непередаваемой силы боль, и она медленно стала опускаться наземь…
Очнулась в больнице. Инфаркт.
Первым увидела возле себя стоящего Андрея.
– Ну, вот, не хотела в больницу, а судьба распорядилась по-своему.
– Зиночка, как чувствуешь себя?
– Не знаю. Я ничего не помню. Позвони маме. Пусть приедет. И Клавдию Ивановну попроси. Галине Григорьевне одной трудно будет.
*
Клавдия и её соседка Анастасия сидели на кухне, когда раздался телефонный звонок.
– Андрюша звонит,– почти шёпотом уведомила гостью Клава.
– Слушаю тебя сынок, здравствуй.
– Всё хорошо у меня. А у вас? Я Степану ещё не звонила, ты уж не осуждай меня. Трудно мне. Обиду так просто не выдворишь из сердца. Что, что? У Зины? Боже ж ты мой, беда какая. Хорошо, хорошо. Я помогу.
– Что случилось? – забеспокоилась Настя.
– У Зинаиды, невестки моей, обширный инфаркт. Просят приехать. Говорит, что прогнозы врачей нехорошие.
– А её мать где?
– Да в Италии, я же рассказывала. Свою жизнь устроила, а мужа– инвалида и дочь оставила. Не понимаю таких женщин.
– Дима, когда приезжал, помнишь? – говорил Андрею, чтобы не увлекался Зинаидой.
– Влюбился, наверное. Если бы знать, где упадёшь, соломку бы подстелил. Чего уж теперь, такая судьба.
– Поедешь?
– А ты бы не поехала? Тем более, ждала их этим летом. Вот оно как. Ничего загадывать наперёд нельзя. Ну, что ж, с чего начнём? Билеты.
– Я попрошу дочь.
– Ну, да. Она у тебя в аэропорту работает?
– Не в кассе, но билет достанет и принесёт.
– Сейчас, минутку. Возьми деньги.
– Да это потом, когда билеты принесут. Кстати, почему билеты, а не билет. Обратно, неизвестно, когда вернёшься.
– Я оставлю ключи, вазоны надо будет поливать. Ты уж извини.
– Ну что ты, Клавочка. Не беспокойся. Присмотрим.
Лёжа на больничной койке, Зинаида в который раз разговаривала со своей судьбой. Да, да, с судьбой. Разве не она уготовила ей её участь?
Мы не слышим, как стонет и плачет от боли цветок, когда его безжалостно убиваем, бездумно уничтожаем ради временного удовольствия. Вся боль, ужас, беспомощность, которые испытало растение, хотите вы того или нет, переходит на человека, уничтожившего его. И даже подаренный этот цветок принесет мало кому утешения. Что, не так скажете? С этим мало кто согласится. Но разве по-другому произошло в ее жизни?
Красивая, толковая и, однажды в очень ранней юности, совершившая ошибку, отдавшись похотливому старшему зажиточному мужчине, она так и не принесла больше никому счастья. Более того, ее «сорванная» жизнь стала причиной несостоявшегося счастья Андрея, её дочери. За что это Андрею?
По истечении лет Зинаида не находила ответа. Ведь он ничего плохого ей не сделал. Ну, да, возможно, не любил, увлекся поначалу. Но ведь и она его не любила. Теперь поняла, что не любила, а относилась к нему, как к очередной своей игрушке, выгодной приставке, ставшей таким же предметом собственности, как квартира, дача, машина, не иначе.
Блудница она, не умеющая любить. Много ему изменяла. Всех своих поклонников даже и не припомнит. Большой грех на ней.
Как и нет ей прощения за то, что родила дочь без любви. «Маша, Машенька, прости меня бессовестную»,– ныло ночами ее материнское сердце.
Ее постоянно мучили не столько угрызения совести, сколько неуёмная боль, усиленная до физической, за совершенные по недомыслию эти два предательства: мужа и Машеньки. Два непростительных греха.
« А у кого их нет, грехов-то? – порой пыталась найти себе оправдание. Ведь даже Достоевский писал, что каждый человек подлый и лукавый, а, значит, грешный априори».
Ей всегда было нестерпимо жаль себя. Да, о других она не думала.
