Иногда ей так хотелось перед кем-то исповедаться. Но она никому ни разу в жизни не признавалась в своей несостоятельности как жены и как матери. В ее душе царила какая-то пустота, горькая и постыдная, и вместе с тем ее мысли петляли вокруг чего-то важного и, как мерещилось порой Зинаиде, простого. С большим трудом она нащупала эту мысль: может, судьба и послала ей сегодня шанс освободиться от греха: уйти из этой жизни.
А что она может им дать, оставшись на земле? О чем она может рассказать подрастающей девочке? Как в шестнадцать лет потеряла невинность, или как меняла партнеров, не смотря ни на наличие у ее избранников жен, детей, как, не любя, по расчету вышла замуж за Андрея, как, наконец, испортила ему жизнь?!
А, может, рассказать, как в детстве, бывало, плакала, уткнувшись лицом в бабушкин фартук, пахнущий хлебом и парным молоком, свежими жаренными тыквенными семечками, захлебывалась слезами и выговаривала, вымаливала себе прощение за очередную шалость?
Или о том, как не хотела учиться, но при этом мечтала стать певицей или поэтессой?
И хотя были в ее жизни и обыкновенное детство с его радостями и проступками, и подростковая юность, – всё было подёрнуто негативом…
Чем становилась взрослее, тем больше всё шло вкривь и вкось. Почему? Никто вовремя не поддерживал, никому не доверяла свои юношеские тайны, а так в этом нуждалась, особенно тогда, когда начала отношения с тем первым взрослым женатым мужчиной. Вокруг какой оси строилась её жизнь? Да и была ли она у неё?
А сейчас, что толку об этом думать и рассказывать? Пусть бы помог кто отвести страхи, развеял путаницу мыслей и рассудил все жизненные ошибки и слабости. У кого просить прощения?
У Бога? Но ведь грешна так, что ей путь к нему заказан? Не ходила в церковь, эта православная жизнь всегда была для нее за какой-то необъяснимой гранью. И не поздно ли она вспомнила о покаянии?
*
Дмитрий, узнав о беде друга, о приезде к нему матери из Украины, решил навестить их, заодно проведать и больную Зинаиду. Все же не чужая она ему. Немало сладостных минут провели вместе. Два года – не такой уж и срок большой, но памятный. Если быть честным, то он не обижал её, но и не заботился о её будущем, мирился с тем, что текло само собой.
Стоя у её постели, поражался тому, как она изменилась. Почему-то завёл разговор о Маше.
– Какая у тебя дочурка славная. Вот подрастут мои орлы, и будет у них уже готовая невеста, родственниками станем.
Губы Зинаиды скривились в вымученной улыбке.
– Дай-то Бог.– По впалым щекам женщины текли слёзы.– Ей ещё расти да расти надо. Только в первый класс на следующий год пойдёт.
Она закрыла глаза и вспомнила себя школьницей. Задиристой была, веселой. А уже с восьмого класса ловила на себе взгляды старшеклассников.
Сама же с каждым днем хорошела, наливалась молодым соком женственности. Вот– вот зацветет первым цветеньем, и потом уж не остановить, пока какой-нибудь удалец не сорвет его. Тогда об этом не задумывалась.
В их дом начали захаживать парни со школы.
– А почему не одноклассники?– интересовалась бабушка.
– У нас все девчонки дружат со старшеклассниками, не я же одна такая,– вроде, как стыдилась, отворачивалась от бабушки, а у самой в глазах какие-то лукавые огоньки играли, да и щеки рделись нежным румянцем.
«Навещает, заглядывает уж ее женская доля, примеряется,– думала про себя бабушка.– Вон, как уже поднимается кофточка упругими бугорками. А под густыми подковками бровей светятся огоньками глаза в длинных ресницах, и губы страстные, как раздавленные вишенки. Во всем облике светится девичье ожидание. Дал бы Бог ей счастья, да не такого, как у ее матери».
– Зина, Зинуля, ты спишь? – Мы здесь, рядом.
– Ой, простите, что-то взгрустнула про себя. Позовите врача, что-то мне не по себе.
Дмитрий с Андреем переглянулись. Нажали кнопку, вызвали дежурную медсестру.
– Да, да, вы уже идите,– смотрела на приборы и ахала.
– Что, очень плохо?
– Идите, идите. Ей покой нужен.
*
Дни для Андрея тянулись медленно. Благо, приехали Дмитрий и мама. Теперь, собираясь вечерами вместе, решали, рядили, что и как будет. Надежда, что Зинаида справится с болезнью, где-то смутно ещё жила, но с каждым днём всё таяла и таяла.
Дмитрий решал на комбинате нужные вопросы и через неделю уехал, оставив Андрею ощутимую сумму для лечения Зинаиды.
Клавдия Ивановна ежедневно дежурила в больнице. Дом и Машенька оставались на попечении Галины Григорьевны.
Конечно же, обе женщины испытывали к Зинаиде сострадание и не скрывали своей жалости к ней. Хотя обе понимали, что свою судьбу, как то тесто, она вымесила своими собственными руками. Не имея внутреннего стержня и воли, она не смогла из этого теста испечь достойный жизненный каравай.
В великодушном порыве умудрённые опытом женщины не позволяли никому осуждать Зинаиду. Видя, как она слабеет с каждым днём, они всячески старались поддерживать в ней оптимистический тонус.
Клавдия Ивановна постоянно находилась у постели Зинаиды.
Как-то больная попросила присесть к ней поближе, наклониться и начала говорить. Это была исповедь истерзанного женского сердца.
