Написанное остается полностью

С е н а т о р. Поистине достойный ответ. Я, как и вы, почтеннейший отец, не могу похвастаться, что встречал много умных людей.

С к о р и н а. «Пятьдесят лет живу я на свете, лет тридцать ищу умных людей и нигде не нахожу их», — сказал некто философу Эмпедоклу. «Мой друг! — ответил ему Эмпедокл, — только умные находят умных».

Н у н ц и й (аплодирует). Браво, доктор Скорина!

С е н а т о р (что-то с трудом глотает). Ты, грязный еретик, сгоришь на медленном огне и раньше, чем думаешь!

С к о р и н а. Но не раньше, чем вы проглотите последний кусок.

С е н а т о р (вскакивает). Позвать палача!!!

Н у н ц и й. Какой вы, однако, нетерпеливый, сенатор.

Появляется  п а л а ч.

Любезнейший, покажи доктору его соотечественника, пока судьи передохнут. (Выходит вместе со всеми.)

П а л а ч  втаскивает  О д в е р н и к а, потерявшего сознание.

П а л а ч (сочувственно). Лучше бы не переносить. Дурная примета: стоит перенести грешного на новое место, как он тут же помирает.

С к о р и н а (осмотрев Одверника). Вы вывернули ему руки?..

П а л а ч (присел на колоду). Не сознается в грехах и не скажет, где золото, я и ноги выверну. И тебе выверну…

Скорина резким рывком вправляет суставы одной, а потом второй руки. Одверник издает тяжелый стон.

С к о р и н а. Потерпи, родной!.. (Замечает обожженные ступни.)

П а л а ч. Да не гляди ты на его ноги: какая разница — или я сожгу его по частям, или сразу? За себя побеспокойся. Думаешь, мне большая охота растягивать вас тут да подсмаливать? Слышишь, какой дух тяжелый?.. Этот, хорошо, молчал, а другие верещат, воют, голосят — противно слушать… Мне так кажется, что и ты вначале молчать будешь, а посажу я тебя на кол да подтяну разочка с два, как того доктора… Если еретик не сознался после часовой пытки, значит, он упорный. А излишняя мягкость… Раз мягкость, два мягкость, а там и самого на костер поставят… за мягкость. Ты уж извини. На работе я… Да, мальчонке моему лучше. (Подает Скорине чашку воды.)

С к о р и н а. Я очень рад… Спасибо. (Поит Одверника.)

О д в е р н и к (простонал). Франциск…

С к о р и н а. Юрий, милый! (Приподнял искалеченного.)

О д в е р н и к. Что же это за суд такой, Франциск? Это же не святое судилище, а банда кровопийц. Почто же они, сыроеды окаянные, льют кровь неповинную? У нас же еще при Витовье таких судей псам-волкодавам на корм бросали. (После забытья, речитативом.)

Скорина прикладывает руку ко лбу Одверника.

С к о р и н а (тормошит Одверника). Юрий! Что ты, Юрий! Очнись!..

О д в е р н и к. Не тревожься, Франциск, я так. Сынок мой Степанка больше других эту колыбельную любил. (Тихо поет.)

Ему помогает Скорина.

Входит  н у н ц и й, вслушивается в мелодию.

Н у н ц и й. Поют! Палач под них дрова готовит, а они поют.

С к о р и н а (после паузы). Песни яко сокровище всех дорогих сокровищ, всякие немощи, духовные и телесные, уздравляют, душу и мысли освещают, гнев и ярость усмиряют, мир и покой чинят, скорбь и печаль отгоняют, чувства в молитвах дают, людей в доброжелательность приводят, ласку и милость укрепляют. В песне есть справедливость, в ней есть чистота душевная и телесная. Там есть наука всякое правды. Там есть мудрость и разум совершенный. Там есть милость и друголюбство без лести, и все добрые нравы якобы со источника оттоль походят. Песня праздник украшает, всякую противность усмиряет, жестокое сердце мягчит и слезы из него, яко из источника, сводит. Вот так, «коллега».

Н у н ц и й. Слезами костер не потушишь, доктор.

О д в е р н и к. Мы не со слезами, мы на костер с песней пойдем.

Н у н ц и й. Если палач язык не вырвет. (Палачу.) Кстати, позови писца.

Палач выходит.

О д в е р н и к. Язык можно… Песни из души не вырвешь.

Появляются  п и с е ц  и  п а л а ч.

Н у н ц и й (Скорине). Пройдут века раньше, чем кто-нибудь узнает о том, что он записал…

С к о р и н а. И все же эти века пройдут… Потомки наши…

Н у н ц и й. Потомкам долго придется ждать, поэтому послушайте сами! (Писцу.) Зачитайте!