Написанное остается полностью

П и с е ц (зачитывает протокол). «Еретик трижды был подтянут на дыбе и не охнул. Тогда палач прицепил к его ногам колоду и подтянул снова. Его руки и ноги выскочили из суставов, а жилы так растянулись, что колода легла на пол. Но он только заскрежетал зубами. После этого палач подсунул ему под ноги жаровню с углями. Когда ступни задымились, а камера заполнилась смрадом от жженого мяса, еретик начал вспоминать мать…»

Н у н ц и й. Вспомнил мать, вспомнит и свое имя…

П и с е ц. Дело в том, святой отец, что он вспоминал не свою мать, а вашу.

О д в е р н и к. Я бы и папу его вспомнил, да сознание ушло.

Скорина весело смеется.

Н у н ц и й (ничего не поняв). Не прикидывайтесь, доктор, что вам не страшно.

С к о р и н а. Не ощущать страха не свойственно человеку, а не уметь переносить страдания не к лицу мужчинам.

Н у н ц и й. Сегодня я еще могу помочь вам, завтра — нет. Подписывайте, доктор. (Подает бумагу.) И не ищите красивой смерти.

С к о р и н а (прочтя и возвратя бумагу). Красивая смерть способна связать настоящее с прошедшим и будущим. Позорная — никогда!

Н у н ц и й. Жаль, доктор. Очень жаль, что из-за вас ваш друг будет умирать, долго и некрасиво.

О д в е р н и к. О чем это он, Франциск?

С к о р и н а. Папский нунций ждет нашего предательства.

Н у н ц и й. Не будет предательства, умрете и вы, доктор. Умрете трудно и безвестно. Выбирайте, пока есть возможность. (Выходит.)

Возвращаются  в с е  у ч а с т н и к и  с у д а  и занимают свои места. Стражники прислоняют Одверника к стене.

И н к в и з и т о р. Как отнесся Лютер к тому, что вы издали свою библию?

С к о р и н а. Не знаю, как Лютеру, а мне приятно, что я его опередил.

С е н а т о р. Вы, пожалуй, опередите его и на костре.

С к о р и н а. Может статься и так, только нас это не породнит.

И н к в и з и т о р. Вы нарушили догмат и постановления всемирных христианских соборов и отпечатали книги Библии не в том порядке, который признан каноническим.

О д в е р н и к. Ну, так положи их перед собой в каноническом порядке, и дело с концом.

И н к в и з и т о р (кричит). Молчать!

К в а л и ф и к а т о р. Тяжелейшее преступление еретика и в том, что он отпечатал святое писание даже не на старославянском языке, а на языке какого-то дикого племени.

О д в е р н и к. Сами вы дикие.

И н к в и з и т о р. Как вы смели пойти на это кощунство?

С к о р и н а. Только по той причине, что народ мой не дикий, а язык его почти столетие является языком его державы. На нем мы говорим и поем, на нем читаем и пишем, им пользуются судьи и летописцы, на нем создается статут Литовский — один из первых кодексов Европы. В родной песне, в родном языке, в письменстве проявляется разумная природа человека. Чужая нам латина не может дать целостности и натуральности мышления.

С е н а т о р. До такого кощунства не додумались ни Эразм, ни Томас Мор, ни сам Лютер!

С к о р и н а. Горжусь, что мое переложение Библии на язык своего народа после чешского будет вторым в мире. У меня не было времени ждать, пока до этого додумаются другие.

И н к в и з и т о р. Теперь святые судьи убедились, что еретик печатал свои книги в союзе с дьяволом.

О д в е р н и к. Ну и тумак! Перед тобой же не просто книги. Перед тобой Библия! И чего бы стоила Библия, если бы на ней стояла подпись дьявола? И где вы найдете такого дьявола, который бы взялся за перевод и печатанье Библии?

Инквизитор подает знак, стражники вытаскивают Одверника и возвращаются на свои места.

И н к в и з и т о р. Кто помог вам совершить это чудовищное святотатство?

С к о р и н а. Откройте любую из двадцати трех моих книг, и вы убедитесь, что я сделал их один.

Е п и с к о п. Как вы смели без разрешения?!

С к о р и н а. «О век! О литература! Приятно жить, и неприятно было бы еще отдыхать!» — воскликнул ваш земляк Ульрих фон Гуттен, держа в руках первую немецкую печатную книгу. Почему же святое судилище отказывает в праве моему народу иметь свою печатную книгу?..

И н к в и з и т о р. Вас так воодушевил фон Гуттен, что вы пошли на ужаснейшее святотатство и еретическую дерзость.

С к о р и н а. На это меня воодушевил наш земляк, знаменитый ученый Краковского университета Ян Глоговский. А еще был у меня долг перед Фиолем Швайпольтом — зачинателем славянского книгопечатания в Кракове.

И н к в и з и т о р. Раскаиваетесь ли в содеянном?

С к о р и н а. Нет! Остаюсь верным клятве и в несчастье.

И н к в и з и т о р. Было ли вам известно, что названный Фиоль в 1492 году обвинен в ереси и что инквизиционная коллегия запретила ему печатать и распространять русские книги?

С к о р и н а. Как раз поэтому я и поклялся продлить его дело.

Е п и с к о п (кричит). Ты дьявол! Ты хуже богомерзкого Мюнцера! Только тот плебейский верховод знакомит своих перекрещенцев с текстом Библии!