После боя Наполеон заночевал в монастыре неподалеку, в Назарете, и там ему и штабным офицерам показали «опочивальню Богородицы». Когда настоятель, ткнув в разбитую колонну черного мрамора, объявил «с самым серьезным видом», что колонну расколол архангел Гавриил, «явившийся Деве, чтобы известить ее о славном и священном предназначении», некоторые офицеры захохотали, но, как отметил один из них, «генерал Бонапарт, строго взглянув, заставил… [их] снова принять серьезный вид»{650}. На следующий день Наполеон осмотрел поле битвы (обычное для него дело) и возвратился под Акру. Попытки штурма и вылазки продолжались до конца апреля.
27 апреля французы лишились одного из популярнейших командиров. Генерал Каффарелли, получивший за несколько дней до того ранение в правую руку, умер от заражения крови. «Он уносит с собой в могилу всеобщее сожаление, – признал Наполеон в приказе по войскам. – Армия теряет одного из лучших начальников, Египет – законодателя, Франция – прекрасного гражданина, наука – видного ученого».
Под Акрой были ранены Дюрок, Евгений Богарне, Ланн и четыре бригадных генерала, а 10 мая погиб Бон. Офицеры находились на переднем крае, и эта важная часть их обязанностей вызывала восхищение и уважение подчиненных. Однажды пущенное из Акры ядро убило рядом с Наполеоном адъютанта Бертье, а самого командующего, когда близко пролетело ядро, сбило с ног «эффектом сотрясения воздуха»{651}. Когда у солдат кончилась бумага для патронов, войскам приказали сдать интендантам всю неиспользованную бумагу.
4 мая французы предприняли неожиданный и бесполезный ночной штурм. Три дня спустя, когда на горизонте показались паруса турецких кораблей, доставивших вспомогательные силы, Наполеон отправил Ланна штурмовать город. Торжествующий генерал сумел водрузить триколор на северо-восточной башне, но дальше не прошел и был выбит из города. К тому времени Наполеон в разговоре с Бертье назвал Акру просто «песчинкой»: свидетельство того, что он подумывал снять осаду. Сидни Смита, который вызвал Наполеона на поединок у стен города, он счел «своего рода помешанным». (Наполеон ответил, что не считает Смита равным себе и «не появится на дуэли, пока англичане не сумеют поднять из могилы Мальборо»{652}.) Смит также сфабриковал якобы перехваченный рапорт Наполеона Директории, в котором тот-де описывал опасное положение своей армии. Списки этого «рапорта» во французской армии распространяли дезертиры. Рассказывают, что, когда экземпляр попал в руки Наполеону, он «в великой ярости изорвал его» и запретил всем это обсуждать. Эта военная хитрость ввела в заблуждение турок: их посол в Лондоне, будучи под впечатлением, что рапорт подлинный, переправил его в Форин-офис{653}.
Но лучшим, без сомнения, приемом психологической войны оказалась не дезинформация: Смит попросту снабжал Наполеона правдивыми сведениями. Воспользовавшись перемирием, Смит передал противнику несколько экземпляров свежих английских и европейских газет, из которых Наполеон смог составить представление о недавних неудачах французского оружия. Наполеон с января активно пытался получить газеты. Теперь же он узнал о неудачах Журдана в марте в Германии (при Острахе и Штокахе) и Шерера в апреле в Италии (при Маньяно). В Италии французы теперь удерживали лишь Геную. Цизальпинская республика – детище Наполеона – пала. Вандея снова восстала. Как позднее объяснил Наполеон, благодаря газетам он понял, что «от Франции в ее нынешнем положении невозможно ждать подкреплений, а без них больше ничего поделать было нельзя»{654}.
На рассвете 10 мая французская бригада пошла на штурм. Солдаты карабкались по разлагающимся трупам товарищей, но не строили из останков лестницы, как утверждала английская пропаганда. Очевидец вспоминал, что «кое-кто попал в город, но, встреченный градом пуль и натолкнувшийся на новые укрепления, был вынужден отступить к бреши». Здесь французы дрались два часа и были выкошены перекрестным огнем{655}. Это стало последней попыткой штурма. На следующий день Наполеон решил снять осаду и вернуться в Египет. «Сезон близок к окончанию, – заявил он Директории. – Предел, который я намечал, достигнут. Мое присутствие требуется в Египте… Превратив Акру в груду камней, я вернусь через пустыню»{656}.
В воззвании к войскам (столь же лицемерном, как и обещание сровнять Акру с землей) Наполеон объявил: «Еще несколько дней, и вы бы захватили пашу в самом центре его дворца, но взятие Акры в это время не стоит потери нескольких дней»{657}. (Перечитав документ через много лет, Наполеон уныло признал: «Это слегка по-шарлатански»{658}.) Он также написал Директории, что слышал, будто в Акре от чумы ежедневно умирают шестьдесят человек, намекая, что, возможно, город брать и не стоит. На самом деле Джеззар-паша в период осады не потерял от чумы ни одного человека{659}. Однако соображение, что пустыню следовало перейти прежде, чем жара сделает ее непроходимой, было справедливым.
