В действительности Наполеон добился «желаемой цели» у горы Табор. Единственной причиной осады Акры была его мечта через Алеппо отправиться в Индию и основать азиатскую империю, простирающуюся до самого Ганга, – или, например, взять Стамбул. Но, как мы видели, это скорее романтические выдумки, нежели достижимые цели, и особенно это стало ясно, когда сирийские христиане дали понять, что они останутся верны Джеззару-паше (не в последнюю очередь потому, что Смит мудро собирал воззвания Наполеона к мусульманам и распространял их среди сирийских и ливанских христиан). «Не будь Акры, все население поддержало бы меня», – много лет спустя сокрушался Наполеон{660}. «Я намеревался надеть в Алеппо тюрбан»: этот жест, по его мнению, обеспечил бы ему 200 000 приверженцев-мусульман.
20 мая 1799 года французская армия бесшумно оставила позиции и ушла между 8 и 11 часами вечера, чтобы избежать пушек «Theseus» и «Tigre», пока солдаты шли несколько миль по берегу{661}. Французам пришлось заклепать 23 орудия, которые нельзя было увезти с собой, некоторые закопать, а остальные бросить в море[76]. Догро вспоминал, что Наполеон во время отступления оставался на пригорке и ушел с арьергардом{662}. Наполеон впервые в своей карьере потерпел крупное поражение (к таковым нельзя причислить Бассано и Кальдиеро) и был вынужден оставить всякую мысль стать в Азии вторым Александром Македонским. Впоследствии он так подытожил свои честолюбивые устремления: «Я основал бы [новую] религию. Я видел себя идущим в Азию, верхом на слоне, в тюрбане и с новым Кораном в руке, который сочинил бы для своих нужд»{663}. Конечно, этот образ отчасти ироничен и фантастичен. Очень маловероятно, что Наполеон в самом деле обратился бы [в иную религию], хотя он явно об этом подумывал. Впоследствии Наполеон сказал Люсьену, что «под Акрой упустил свою удачу»{664}.
Наполеон – то ли разозленный этими событиями, то ли желая помешать Джеззару-паше организовать близкое преследование – на пути в Египет применил тактику выжженной земли. То же самое делал в 1810 году Веллингтон, отступавший перед Массена к Лиссабону, и русские в 1812 году. Наполеону пришлось оставить на попечение монахов пятнадцать тяжело раненных солдат у горы Кармель. Явившиеся турки перебили раненых, а монахов изгнали из занимаемой ими веками обители{665}. На обратном пути к Яффе, преследуемый бедуинами из Ливана и Наблуса, Наполеон приказал части кавалеристов спешиться и отдать лошадей больным и раненым. Адъютант спросил, которую лошадь оставить ему, и Наполеон ударил его хлыстом: «Вы что, не слышали приказ? Всем идти пешком!»{666} Эта постановка имела успех (у всех, кроме пострадавшего адъютанта). По словам Лавалетта, то был единственный раз, когда он видел, как Наполеон ударил человека.
Достигнув в 14 часов 24 мая Яффы, Наполеон столкнулся с мучительным выбором. Армии предстоял изнурительный переход через пустыню, и пришлось решать, как поступить с больными чумой, которых, учитывая характер их болезни, нельзя было взять на корабли. «Ничто не могло быть ужаснее картин, представших нашему взору в порту Яффы, – вспоминал Догро. – Повсюду мертвые и умирающие, просившие прохожих о лечении или боявшиеся, что их оставят, и молившие, чтобы их взяли на корабль… Повсюду жертвы чумы лежали в палатках и на мостовой, заполняли госпитали. Уходя, мы оставили многих из них. Меня заверили, что были приняты меры, чтобы они не попали живыми в руки турок»{667}. «Мерами» оказались сверхдозы лауданума, опиумной настойки, которую больным дал с пищей турок-аптекарь (Деженетт-Дюфриш заявил, что эвтаназия противоречит клятве Гиппократа). Судя по рассказам французов, таким образом погибло до пятидесяти человек{668}. Наполеон признавал гибель примерно пятнадцати человек, но с жаром оправдывал свой поступок: «В подобных обстоятельствах никто из имеющих выбор не отказался бы от легкой смерти вместо того, чтобы уже через несколько часов испустить дух под пытками этих варваров»{669}. Он отвечал на обвинения Бурбонов и англичан (зазвучавшие вскоре после Сирийского похода) в бессмысленной жестокости:
Вы считаете, что, будь я способен тайно отравить своих солдат или, например, проехать в экипаже по изувеченным и окровавленным телам раненых, способен на другие приписываемые мне зверства, войска воевали бы под моим началом с таким воодушевлением и привязанностью, какие они постоянно выказывали? Нет, нет! Меня давно застрелили бы; даже раненые пытались бы нажать на спусковой крючок, чтобы расправиться со мной{670}.
