Теперь, когда был разбит второй десант турок и Египту пока ничто не угрожало, Наполеон решил как можно скорее вернуться в беззащитную Францию, противостоявшую новой коалиции во главе с Англией, Россией и Австрией. Впоследствии Наполеона упорно обвиняли в том, что он бросил своих солдат, но на самом деле он шел на звук канонады: лучшему французскому полководцу было нелепо оставаться на Востоке, второстепенном театре войны, когда вторжение угрожало самой Франции[77]. Наполеон покинул Египет, не известив Клебера и Мену. Чтобы отвести всем глаза, Наполеон даже приказал Клеберу явиться в Розетту для встречи с ним, а сам отправился к морю. Пытаясь подсластить пилюлю, к приказу принять командование он присовокупил чрезвычайно длинное письмо с инструкциями и пообещал Клеберу «отдельно позаботиться» о присылке театральной труппы, «очень важной для армии и для начала перемен в обычаях этой страны»{687}. Когда прямодушный эльзасец узнал, что Наполеон (которого Клебер называл «корсиканским карликом») уехал, он заявил штабу: «Этот мерзавец сбежал, навалив полные штаны дерьма. Вернувшись в Европу, мы размажем дерьмо по его лицу»{688}. Этого удовольствия Клебера лишил 24-летний студент Сулейман аль-Халаби, в июне 1800 года заколовший его кинжалом. (Аль-Халаби посадили на кол, проткнувший тело от ануса до груди{689}.)
Наполеону, отнюдь не трусу, потребовалось большое мужество для того, чтобы пуститься по Средиземному морю – в то время фактически английскому озеру. Он отплыл 23 августа из Бейда (14,5 километра от Александрии) с большинством офицеров своего штаба, в том числе с Бертье, Ланном, Мюратом, Андреосси, Мармоном, Гантомом и Мерленом, а также учеными Монжем, Виван-Деноном и Бертолле. Наполеон взял с собой и одетого мамлюком юношу-раба (по различным свидетельствам, в возрасте от 15 до 19 лет и родом из Грузии) по имени Рустам Раза, подарок каирского шейха эль-Бекри. Рустам стал телохранителем Наполеона и следующие пятнадцать лет каждую ночь засыпал у его дверей, вооруженный кинжалом{690}. «Ничего не бойся, – сказал Наполеон Рустаму, которого продали в рабство одиннадцатилетним и который боялся моря. – Скоро мы окажемся в Париже и найдем там много красивых женщин и много денег. Вот увидишь, мы будем очень счастливы, счастливее, чем в Египте!»{691} Наполеон приказал Дезе, все еще гонявшемуся за Мурад-беем, и Жюно, который оказался слишком далеко от места отправления, остаться в Египте. В письме к Жюно он упомянул о своей «нежной дружбе к нему», называя Жюно на ты (tu){692}.
Наполеон объявил войскам, что во Францию его вызвало правительство, и это было правдой{693}. «Мне больно оставлять солдат, к которым я так привязан, – сказал он, – но это ненадолго»{694}. 22 августа Наполеон поднялся на борт «Muiron» и на следующее утро в 8 часов отплыл, в сопровождении «Carrère», с северо-восточным ветром, который дул два дня и, к его счастью, унес его оттуда, где могли крейсировать английские корабли. Два неповоротливых фрегата венецианской постройки отправились во Францию непрямым путем: вдоль побережья Африки до Туниса, а после на север, к Сардинии. «Во все время скучного плавания вдоль побережья мы не видели ни одного паруса, – вспоминал Виван-Денон. – Бонапарт, равнодушный пассажир, погрузился в геометрию и химию и, давая отдых уму, принимал участие в наших увеселениях»{695}. В пути, а также занимаясь с учеными, Наполеон «рассказывал истории с привидениями, и делал это очень хорошо… Он упоминал о Директории не иначе как с сарказмом, приправленным пренебрежением»{696}. Бурьенн до глубокой ночи читал Наполеону исторические сочинения, даже тогда, когда тот страдал от морской болезни. «Когда он потребовал биографию Кромвеля, – вспоминал Виван-Денон, – я подумал, что мне не суждено поспать»{697}. Оливер Кромвель (революционер-консерватор, полководец, свергший правительство, которое презирал) станет для Наполеона образцом в большей степени, чем мог предположить Виван-Денон.
Виван-Денон записал, что Корсика стала «первым увиденным дружественным берегом». 30 сентября в Аяччо «салютовали батареями обоих бортов; все население поспешило в лодки и окружило наши фрегаты». Лавалетт вспоминал, что вид Аяччо «глубоко тронул» Наполеона: это выражение в ту эпоху, как правило, означало слезы{698}. На Корсике Наполеон обедал с давними сторонниками и соратниками, взял у Жозефа Феша некоторую приготовленную для него сумму наличными и «читал в газетах печальную историю» бедствий французов в Италии и Германии{699}. В доме Бонапартов теперь можно осмотреть комнату, в которой он жил. Тогда он в последний раз переступил порог дома, в котором прошло его детство.
