Пропагандисты воспользовались яффскими «убийствами из сострадания», чтобы очернить Наполеона, но, кажется, у нас нет причин не согласиться с адъютантом Андреосси в том, что «немногие убитые были безнадежно больны и что он [Наполеон] совершил это из гуманности»{671}.
Переход в Каир по пустыне, с ужасной жаждой и на невыносимой жаре (Наполеон упоминал о 47 ℃), стал отчаянным испытанием. Рассказывают, что лишившихся конечностей офицеров, заплативших солдатам за то, чтобы их несли, сбрасывали с носилок. Очевидец отметил, что полнейшая деморализация «подавила все благородные чувства»{672}. Французы не знали, что вдоль всего берега, по которому они шли, грунтовые воды подходят довольно близко к поверхности, и если бы они выкопали яму глубиной лишь несколько метров, то нашли бы воду. «Бонапарт ехал на своем верблюде, и нашим лошадям пришлось идти утомительным шагом», – вспоминал Догро{673}. Как Наполеон докладывал Директории, «ежедневно приходилось преодолевать 11 лье [46,7 километра], чтобы добраться до колодцев с тепловатой, пахнущей серой соленой водой, которую пили охотнее, чем доброе шампанское в ресторане»{674}. Другой военный в письме, перехваченном и опубликованном англичанами, рассказывал: «Недовольство всеобщее… Видели, как солдаты на глазах главнокомандующего кончают с собой, восклицая: “Это все твоя работа!”»{675}
Наполеон вошел в Каир 14 июня, заранее распорядившись приготовить парад с демонстрацией захваченных знамен и пленных. «Хотя мы надели все лучшее, что у нас было, – вспоминал об этом Догро, – мы являли собой жалкое зрелище; мы испытывали недостаток во всем… У большинства из нас не было шляп и обуви»{676}. Виднейшие шейхи съехались в Каир, чтобы приветствовать Наполеона и «выразить величайшее удовлетворение его возвращением», хотя в их искренности можно было усомниться{677}. Наполеон потерял в Сирийском походе около 4000 человек – гораздо больше 500 убитых и 1000 раненых, о которых он доложил в Париж{678}. Через неделю после возвращения в Каир Наполеон приказал Гантому отправиться в Александрию и приготовить фрегаты венецианской постройки «Carrère» и «Muiron» (названный в честь его адъютанта) к долгому тайному путешествию.
«Мы хозяева всей пустыни, – 28 июня написал Наполеон Директории, – и расстроили планы врага на этот год»{679}. Первое – пустое хвастовство, второе – неправда: к берегам Египта уже направлялся турецкий флот. 15 июля, как раз когда Наполеон вместе с Монжем, Бертолле и Дюроком выбрался из пирамиды Хеопса, ему сообщили о прибытии турок к Абукиру{680}. Наполеон объяснил Большому дивану, что в составе экспедиционной армии есть и русский контингент, то есть те, кто «презирает верующих в единство Аллаха, поскольку, согласно их лжи, богов три» (ловкая попытка обратить православие против самих же русских и воззвать к чувствам мусульман){681}. Наполеон снабдил отправленного в Александрию Мармона – который, как он полагал, скоро окажется в осаде – инструкциями, как предупредить внезапное нападение (например, «спать лишь днем», «бить зорю задолго до рассвета», «добиться, чтобы ни один офицер ночью не раздевался» и держать на привязи снаружи городских стен большое количество собак){682}.
Наполеон отправил всех солдат, которых ему удалось собрать, из Каира в Александрию, куда вечером 23 июля прибыл и сам. Ночь многие провели под звездами, завернувшись в плащи. Приближаясь к Александрии, они узнали, что турки обезглавили в присутствии своего предводителя Мустафы-паши захваченных в форте Абукир солдат немногочисленного французского гарнизона. «Эти вести произвели очень плохое впечатление, – записал Догро. – Французам был отвратителен столь жестокий способ ведения войны»{683}. После Яффы это выглядело лицемерно, но два дня спустя, когда 8000 солдат Наполеона разбили на мысе Абукир 17-тысячную армию турок, мамлюков и бедуинов, французы почти не брали пленных. «Нам пришлось перебить их всех до единого, – писал Лавалетт, – но они дорого продали свои жизни»{684}. Ланн, Мюрат и Клебер просто загнали множество турок в море. «Если бы это была европейская армия, – писал Догро, – мы взяли бы три тысячи пленных. Здесь же мы получили три тысячи трупов»{685}. (В действительности – до 5000.) Мы видим здесь полнейшее безразличие к судьбе неприятеля, не относящегося ни к «белым», ни к христианам{686}.
