Есть и другие предположения, почему он остался с ней: Наполеона «смягчили ее слезы»; он был возбужден и отбросил осторожность; он поверил ее оправданиям (это наименее вероятное объяснение); его слишком заботила политика и у него не было времени на склоки; он хотел ребенка и, наконец, он, несмотря ни на что, ее любил. Какой бы ни была истинная причина (или несколько причин), он совершенно простил Жозефину и никогда не напоминал о ее неверности – ни ей самой, ни кому-либо еще. Они на целое десятилетие, пока не возникли династические соображения, погрузились в семейное счастье. Теперь она, по-видимому, действительно была влюблена в него, хотя всегда называла Бонапартом. Так что история взаимоотношений Наполеона и Жозефины совсем не похожа на романтическую легенду о Ромео и Джульетте, зато она тоньше, интереснее и по-своему не менее восхитительна.
Между возвращением в Париж и примирением с Жозефиной Наполеон встретился с адвокатом и политиком Луи Гойе, который в июне вошел в состав Директории, а теперь на три месяца возглавил правительство. 17 октября Наполеона чествовали на заседании, куда он явился с турецкой саблей, подвешенной на шелковой портупее, в оливкового цвета мундире и круглой египетской шляпе. Выслушав похвалы Гойе, Наполеон в ответ заявил, что вытащит свою саблю лишь в защиту республики и ее правительства{709}. Директорам негласно пришлось решать, что делать с Наполеоном: арестовать за дезертирство (ведь он своевольно оставил армию в Египте) и нарушение правил карантина – или, как подсказывали бонапартисты, чествовать за победы у пирамид, горы Табор и на мысе Абукир, за покорение Египта, открытие Востока и основание новой обширной французской колонии. Если Директория и рассматривала всерьез совет Бернадота отдать Наполеона под трибунал, то быстро рассталась с этой мыслью, услышав, как ее собственная гвардия, узнав генерала у здания, разразилась криками «Да здравствует Бонапарт!»{710}.
В следующие дни улицу Виктуар осаждали толпы зевак и доброжелателей. Сражавшийся при Риволи генерал Поль Тибо узнал о возвращении Наполеона, находясь в Пале-Рояле:
Большой переполох в Париже не оставлял сомнений в правдивости известий. Полковые оркестры, относившиеся к городскому гарнизону, уже разгуливали по улицам в знак всеобщего веселья, за ними следовали толпы людей и солдаты. С наступлением темноты во всех кварталах поспешно зажгли огни, а во всех театрах о возвращении объявили криками «Да здравствует республика! Да здравствует Бонапарт!». То было возвращение не полководца, а вождя в облачении полководца… Во Франции осталась лишь тень правительства. Директория, чья оборона была прорвана со всех сторон, сдалась при первом приступе{711}.
Но штурм еще предстояло спланировать. Заговор против Конституции III года республики (которую Наполеон торжественно поклялся защищать) означал государственную измену и наказывался гильотиной. Более того: в Париже составлялось столько заговоров против Директории, что Наполеон не был первым претендентом на власть. В июне того года, спустя всего день после Жана-Батиста Трельяра, которого сменил бывший якобинец Гойе, произошел мини-переворот, так называемый «парламентский день» (journée parlementaire): генерал Жубер при поддержке Барраса и Сийеса сместил директоров Ларевельера-Лепо и Дуэ. Вместо них в состав Директории ввели Пьера-Роже Дюко и генерала Жана-Франсуа Мулена, бывшего якобинца. Из тринадцати человек, входивших в 1795–1799 годах в состав Директории, никто, за исключением Барраса, Карно и Сийеса, не был особенно сильным политиком.
Наполеона посетили в том числе почти все главные участники будущего переворота. Первым явился Талейран, которого в июле вынудили оставить пост министра иностранных дел, когда выяснилось, что он настойчиво требовал у троих безукоризненно честных американских представителей в Париже (среди них был Джон Маршалл, будущий председатель Верховного суда США) 250 000 долларов в виде «вознаграждения» прежде, чем перейти к разговору о погашении ссуды{712}. Талейран ожидал реприманда за то, что не поехал в Стамбул, однако Наполеон его немедленно простил.
