Ни в одном из неисчислимых промахов Директории в предыдущие четыре года было невозможно с убедительностью обвинить отсутствовавшего Наполеона. Поражения за границей лишили Францию земель, захваченных ею в 1796–1797 годах, и отрезали от германских и итальянских рынков. Россия, Англия, Португалия, Турция и Австрия примкнули ко Второй антифранцузской коалиции. Кроме того, шла «квазивойна» с США из-за сумм, которые американцы брали взаймы у французской монархии и теперь отказывались отдать французской республике. За восемь месяцев того года во Франции сменилось четыре военных министра и, поскольку солдатам давно задерживали жалованье, в сельской местности широко распространились дезертирство и разбой. В Провансе и Вандее вновь восстали роялисты. Английская блокада расстроила внешнюю торговлю. Бумажные деньги теперь не стоили почти ничего. Налоги на землю, двери и окна, взятие в заложники подозреваемых в симпатии к Бурбонам, а также принятие в 1798 году закона Журдана – Дебреля, превратившего прежнюю массовую мобилизацию в подобие всеобщей воинской повинности, вызвали сильное недовольство населения. Даже более обычного расцвела коррупция, связанная с распределением государственных подрядов. Участие в этих делах справедливо приписывали Баррасу и другим членам Директории. Свобода печати и свобода ассоциаций подверглись серьезным ограничениям. Выборы в 1798 и 1799 годах ⅓ депутатов Законодательного корпуса повсеместно сопровождались фальсификациями. Кроме того, и это особенно важно, приобретатели национальных имуществ (biens nationaux) из среднего класса опасались за их сохранность.
Мало что вредило обществу так, как гиперинфляция, и тот, кто сумел бы ее обуздать, получил бы значительные политические дивиденды. (Членов Законодательного корпуса инфляция не печалила: они установили себе жалованье, привязав его размер к стоимости 30 000 килограммов пшеницы.) Директория отменила декрет о максимуме (1793), сдерживавший цены на основные продукты питания наподобие хлеба, муки, молока и мяса, и после неурожая 1798 года впервые за два года цена фунта хлеба превысила три су. Это привело к утаиванию запасов, бунтам и всеобщему несчастью. Хуже всего, вероятно, было то, что люди не видели способа исправить положение: конституцию могли пересмотреть лишь обе палаты Законодательного корпуса, причем вотировать изменения трижды, с промежутками в три года, а девять лет спустя еще и получить одобрение специально собранного съезда{722}. Это было едва ли осуществимо в представительном органе столь неустойчивом, каким к концу 1799 года стал Законодательный корпус. Среди депутатов были скрытые роялисты, конституционалисты-фельяны (умеренные), бывшие жирондисты, «патриоты»-неоякобинцы – и очень мало сторонников Директории. Напротив, конституции, которые Наполеон дал Цизальпинской, Венецианской, Лигурийской, Леманской, Гельветической и Римской республикам, а также осуществленные им на Мальте и в Египте административные преобразования создали ему репутацию деятельного человека и ревностного республиканца, полагавшегося на сильную исполнительную власть и централизованное управление (рецепт, годный и для метрополии).
Отметим, что Франция уже не являла собой несостоявшееся государство, как осенью 1799 года: в отдельных сферах у Директории появились причины для оптимизма. Осуществлялись некоторые экономические реформы. Россия вышла из Второй коалиции. Улучшилось положение в Вандее. Англичан изгнали из Голландии. Массена добился в Швейцарии нескольких побед, и, значит, Франции не угрожало немедленное вторжение{723}. Но всего этого было мало для того, чтобы устранить общее впечатление, что Директория обречена и, как выразился Наполеон, «груша созрела»{724}. К тому же в существовавшей политической системе места для Наполеона не было: возрастной ценз для директоров по-прежнему составлял сорок лет, но Наполеону было тридцать, и Гойе не горел желанием менять ради него конституцию.
Наполеона обвиняли, и справедливо, в том, что 18 брюмера он погубил французскую демократию. Однако английский парламент того времени вряд ли воплощал джефферсоновские идеалы: некоторые депутаты представляли лишь горстку избирателей, и до второй половины XIX века парламент оставался в цепких руках олигархов-аристократов. Хотя его приход к власти осуждали как уничтожение свободы французов, после термидорианского переворота, свергнувшего в июле 1794 года Робеспьера и приведшего к созданию Директории, случились также попытка переворота в вандемьере (1795), переворот 18 фрюктидора (1797) и Прериальское восстание (июнь 1799 года). Поэтому переворот 18 брюмера, несмотря на несомненную неконституционность, едва ли стал новым словом во французской политике. Наполеон клялся защищать конституцию и своей популярностью был в основном обязан репутации истинного республиканца. Но «когда рушится дом, время ли заниматься садом? – вопрошал Наполеон Мармона. – Необходимы перемены»{725}.
