26 октября, завтракая с Тибо на улице Виктуар, Наполеон открыто критиковал Директорию и сравнил бодрость военных, участвовавших в Итальянской кампании, с апатичностью правительства. «Нация всегда такова, какой у вас хватает сообразительности ее сделать, – заявил он. – Успех группировок, партий, отделений – вина лишь властей… При хорошем правительстве нет плохих людей, как не бывает плохого войска с хорошими полководцами… Эти люди низвели Францию до уровня собственной беспомощности. Они ведут ее к упадку, и она начинает их отвергать». Еще недавно подобная откровенность могла стоить головы, однако Наполеон вполне спокойно делился крамольными мыслями с товарищем, которого надеялся привлечь на свою сторону, и закончил одним из самых постоянных своих обвинений: «И чего ждать генералам от этого правительства адвокатов?»{726}
«Нет никого малодушнее меня, когда я составляю план кампании, – заявил Наполеон Редереру 27 октября. – Я преувеличиваю все возможные в данных обстоятельствах угрозы и вред. Я прихожу в весьма удручающее беспокойство, но это не мешает мне выглядеть совершенно невозмутимым в глазах окружающих. Я похож на роженицу. И когда я разрешусь от бремени, все будет позабыто, кроме того, что поможет достичь успеха»{727}. Наполеон отнесся с таким же исключительным вниманием к планированию переворота 18 брюмера. О том, что именно делал Наполеон, нам ничего не известно (документы отсутствуют), но во время переворота, по-видимому, всякий знал, куда и зачем ему идти.
За несколько дней до переворота Директория – вероятно, догадываясь, что происходит, – предложила Наполеону на выбор посты за рубежом, а он сослался на нездоровье и уклонился от назначения. Кроме того, директоры тайно, через газетчиков, обвинили Наполеона в растрате, совершенной в Италии. Он решительно отверг обвинения{728}. Существует рассказ, относящийся к тому периоду. Заговорщики вместе с Наполеоном собрались в доме Талейрана, когда с улицы послышались громкие голоса. Решив, что их готовятся схватить, заговорщики потушили свечи, поспешили на балкон и, к своему огромному облегчению, лицезрели склоку из-за столкновения экипажей, с участием игроков, возвращавшихся из Пале-Рояля{729}.
Их замыслу очень помогло принятие 29 октября закона, согласно которому выплаты государственным подрядчикам приостанавливались до проверки их отчетности. Финансировавший заговор поставщик Жан-Пьер Колло, протеже Камбасереса, почувствовал, что терять ему нечего{730}.
Наполеон решился перейти свой Рубикон, когда на следующий день он обедал с Баррасом в Люксембургском дворце (там жили и работали все члены Директории). После обеда Баррас сказал, что генерал Габриэль Эдувиль (его Наполеон считал «безмерно посредственным человеком») должен стать президентом и «спасти» республику. Хотя Эдувиль был при Вальми, его недавно изгнали из Сан-Доминго (совр. Гаити) чернокожие националисты-революционеры под руководством Туссен-Лувертюра. К тому же Эдувиль явно не годился в президенты. «Что касается вас, генерал, – сказал Баррас Наполеону, – то вы намерены вернуться к армии; а я, больной, непопулярный, истерзанный, гожусь лишь в отставку»{731}. Наполеон, по одному его собственному воспоминанию, молча уставился на Барраса. По другой версии, Наполеон ответил так, чтобы убедить собеседника в своей проницательности. «Он потупил взгляд и пробормотал себе под нос несколько замечаний, сразу положивших конец моим сомнениям. Из его квартиры в Люксембургском дворце я спустился в квартиру Сийеса… Я сказал ему, что решил действовать заодно с ним»{732}.
Баррас, увидев, что совершил ужасную ошибку, на следующее утро, в 8 часов, отправился на улицу Виктуар и попытался исправить положение, но Наполеон ответил, что «устал, нездоров, что после сухого климата аравийских песков не может привыкнуть к влажности атмосферы в столице», и закончил разговор «подобными банальностями»{733}. 1 ноября Наполеон в доме Люсьена тайно встретился с Сийесом, чтобы обсудить детали заговора, к которому уже примкнули Талейран и Фуше.
Жозеф Фуше был необычным шефом полиции. Ораторианец, до 23 лет намеревавшийся посвятить себя служению церкви, в 1793 году Фуше стал якобинцем и голосовал за казнь Людовика XVI. Власть интересовала его больше идеологии. Фуше сохранил связи с роялистами и, будучи вождем антиклерикалов, покровительствовал священникам, особенно ораторианцам. «Все знали эту особу, – писал будущий адъютант Наполеона граф Филипп-Поль де Сегюр, – среднего роста, с волосами цвета пакли, гладкими и жидкими, подвижной худобой, длинным, живым лицом с гримасой возбужденного хорька; вспоминается его взгляд – проницательный, однако бегающий, его воспаленные глазки, немногословная, отрывистая речь, соответствующая его беспокойному, тревожному поведению»{734}.
