Некоторое время Наполеона восхищала способность папы римского организовывать восстания в Италии, и в октябре 1796 года он заявил Директории, что «было серьезной ошибкой ссориться с этой силой»{933}. 5 июня 1800 года, во время своей «посткоитальной» встречи с миланскими священниками, Наполеон пообещал «устранить все препятствия к полному примирению между Францией и главой церкви». В августе 1799 года умер 81-летний Пий VI. Новый папа Пий VII в душе был простодушным, благочестивым монахом, социальные взгляды которого не были категорически враждебны Французской революции{934}. Наполеон знал, что переговоры будут сложными, даже трудными, но результат – приверженность французских католиков Наполеону – того стоил. Соглашение с папой устранило бы одну из главных претензий остававшихся еще вандейских мятежников. Кроме того, оно могло улучшить отношения с католиками Бельгии, Швейцарии, Италии и Рейнской области.
Население Франции составляло около 28 млн человек, и лишь ⅕ страны проживала в городских поселениях с населением более 2000 человек. Большинство остальных французов жило в 36 000 деревень по нескольку сотен человек каждая{935}. Наполеон видел, насколько полезным было бы положение, при котором священник, играющий в таких общинах важную социальную роль и являющийся для жителей основным источником информации, нередко самый образованный в деревне человек, зачитывающий землякам правительственные распоряжения, состоял бы на службе также у государства. «Духовенство – сила, которая никогда не остается в покое, – однажды сказал Наполеон. – Поскольку вы не можете быть у нее в долгу, надо быть ее хозяином»{936}. Соглашение Наполеона со Святым престолом точно описывали как попытку «сделать сельское духовенство “моральными префектами”»{937}. Сам же Наполеон, как мы видели, относился к христианству в лучшем случае скептически{938}. «Существовал или нет Иисус? – спрашивал он на острове Святой Елены своего секретаря Гаспара Гурго. – Я думаю, ни один современный историк никогда не упоминал о нем»{939}. (Наполеон явно не читал «Иудейских древностей» Иосифа Флавия, в которых есть упоминание об Иисусе.) Тем не менее Наполеон получал удовольствие от богословских споров и как-то заявил Антомарки, своему последнему врачу: «Желание стать атеистом не делает вас таковым»{940}. «Хотя Бонапарт не был набожным человеком, – отмечал Шапталь, отражая эту двойственность, – он определенно верил в бытие Бога и бессмертие души. Он всегда отзывался о религии с уважением»{941}.
Когда на острове Святой Елены Наполеон услышал Нагорную проповедь, он заявил Бертрану: «Иисусу следовало творить свои чудеса не в отдаленных районах Сирии, а в городе наподобие Рима, на глазах всех горожан»{942}. В другой раз он заметил: «Если бы я хотел иметь веру, я обоготворил бы солнце… Это истинный Бог земли»{943}. В третий раз он отметил: «Больше всего мне нравится мусульманство; в нем меньше невероятного, чем в нашей религии»{944}. Наполеон продиктовал комментарий, логически опровергающий библейское сообщение, будто Моисей сумел утолить жажду двух миллионов евреев, просто ударив по скале{945}. Главная проблема христианства, объяснил он Бертрану, заключается в том, что христианство «не поощряет храбрость», поскольку «слишком заботится о том, как попасть в рай»{946}.
Несмотря на свое отношение к сути христианского вероучения, Наполеон нисколько не сомневался в его пользе для общества. «В религии, – заявил он Редереру, одному из немногих членов Госсовета, знавших о переговорах с папой римским, – я вижу не тайну вочеловечения, а тайну общественного порядка. Она связывает с раем идею равенства, которая спасает богатых от истребления бедными… Общество не может существовать без неравенства; неравенство непереносимо без морального кодекса, а он неприемлем без религии»{947}. В Египте Наполеон уже демонстрировал умение пользоваться религией в политических целях. Однажды он заметил Редереру: «Если бы я правил евреями, то отстроил бы храм Соломона!»{948} В корне прагматическое отношение к религии было обычно для мыслителей и писателей эпохи Просвещения. Эдвард Гиббон в «Истории упадка и разрушения Римской империи» писал: «Все многообразные культы… народу представлялись в равной степени истинными, философу – ложными, а правителю – полезными»{949}. «Идея Бога очень полезна, – говорил Наполеон, – для поддержания порядка, для того, чтобы люди не вставали на путь порока, чтобы удерживать их от преступления»{950}. «На грабителей и галерных рабов накладывают материальные оковы, – объяснял он врачу Барри О’Мира на острове Святой Елены, – а на людей просвещенных – моральные»{951}.
