16 июня Наполеон снова предложил австрийскому императору Францу мир на тех же условиях, что и Кампоформийский: «Я призываю ваше величество прислушаться к зову человеколюбия». В приказе по войскам он объявил: австрийцы признали, «что мы воюем друг с другом лишь затем, чтобы англичане могли продавать сахар и кофе еще дороже»{929}. На следующий день «освободитель Италии» вернулся в Милан, к Джузеппине Грассини, и пригласил ее в Париж, петь на празднествах в День взятия Бастилии и на похоронах Дезе. «Бертье сообщил мне, что рассчитывает отправить или миссис Биллингтон, или мадам Грассини, – написал он Люсьену (отчасти саркастично) 21 июня. – Это две самые известные в Италии виртуозки. Закажи сочинить хорошую вещь на итальянском. Голоса этих актрис должны быть известны итальянским композиторам»{930}.
Грассини жаловалась на то, что ласки Наполеона были «скромными» и нередко оставляли ее неудовлетворенной. В этом она не была одинока: Наполеон в постели никогда не тратил времени больше, чем требовалось ему самому. (Однажды он рассказал адъютанту: «Дело было кончено в три минуты»{931}.)
Хотя у Наполеона были военный гений, ум, талант администратора и трудолюбие, не следует сбрасывать со счетов обыкновенное везение. В мае 1800 года очень кстати улучшилась погода, и армия без помех перешла Альпы, а в июне размокшие от дождей дороги замедлили движение Дезе прочь от Маренго, и ему удалось вовремя вернуться со своей дивизией и спасти главнокомандующего. В 1792 году рапорт полковника Майяра о событиях в Аяччо оказался погребен под грудой бумаг в военном министерстве; полученная в 1793 году под Тулоном рана от пики не загноилась; в 1797 году при Риволи в зарядный ящик Кваздановича угодило ядро – как и у Меласа при Маренго. В 1799 году ветер благоприятствовал отплытию «Muiron» из Александрии. В том же году у Сийеса не нашлось иных, кроме Наполеона, кандидатов для участия в перевороте. Рапорт Клебера о Египетском походе достиг Парижа лишь после 18 брюмера, а рукав Тома оказался изорван ровно настолько, чтобы вызвать гнев его товарищей. Наполеон признавал это и неоднократно упоминал о вмешательстве Фортуны. Позднее он считал, что богиня отвернулась от него, но пока он был уверен: удача на его стороне.
После Маренго Наполеон не собирался почивать на лаврах. Его политический капитал приумножался, и Наполеон решился на рискованное предприятие, которое в случае успеха сильно укрепило бы его положение. «Самым дерзким шагом из тех, что Бонапарт совершил в первые годы правления, – писал Жан Шапталь, – стало восстановление культа на прежних началах»{932}. Наполеон желал, чтобы никакая независимая церковь не смогла служить ориентиром для оппозиции его режиму, и простейшим способом этого добиться было привлечь на свою сторону папу римского.
Антиклерикализм был движущей силой революции. Католическая церковь лишилась своих богатств, священники были изгнаны, во многих случаях убиты, алтари осквернены. Однако Наполеон чувствовал, что многие из его естественных сторонников – консервативно настроенных, трудолюбивых деревенских жителей, квалифицированных работников, ремесленников и мелких землевладельцев – не оставили веру отцов и желают примирения церкви с консулом, который нравился им все больше. Всякое соглашение такого рода, однако, должно было гарантировать, что приобретатели национальных имуществ (acquéreurs), некогда принадлежавших церкви, сохранят свою собственность и что возврата к прошлому, когда крестьян принуждали платить церковную десятину, не случится.
