Государственный совет обсуждал чрезвычайно широкий круг вопросов. 17 июня 1802 года (я выбрал день наугад) в повестке значилось: экзаменация хирургов, организация фармацевтов, назначение в важные округа супрефектов, виды на урожай, беженцы с Мальты, законопроект о национальной гвардии, дорожные работы, интендантская служба, ростовщичество, отчетность больших коммун, лесничие, торговые палаты, закон, позволяющий французам-эмигрантам возвращаться в определенные районы, закон о выборах, строительство мостов в департаменте Ардеш, слияние двух корсиканских департаментов, установление границ департаментов на левом берегу Рейна{998}.
Заседания Государственного совета иногда длились 8–10 часов, и Шапталь вспоминал, что Наполеон неизменно «расходовался больше всех в смысле и умственного напряжения, и объема сказанного. После таких встреч он мог созывать другие, посвященные другим вопросам, и его ум никогда не слабел»{999}. Когда советники уставали от длившихся всю ночь заседаний, он говорил: «Ну же, господа! Мы еще не отработали свое жалованье!»{1000} (После заседаний, которые порой заканчивались в 5 часов утра, Наполеон иногда принимал ванну, поскольку считал, что «один час, проведенный в ванне, стоит четырех часов сна»{1001}.) Здесь, как и на поле, Наполеон демонстрировал лучшее, на что был способен. Все члены Государственного совета отмечали (вне зависимости от того, остались ли они впоследствии верны Наполеону и писали ли они тогда или спустя много времени после падения империи) его мыслительные способности, динамизм, быстроту, с какой он овладевал темой, решимость не отступать от нее, пока он не уяснит суть и не примет необходимое решение. «Будучи молодым и малоискушенным в различных сферах управления, – вспоминал советник Наполеона начальный период консульства, – он привносил в споры восхищавшие нас ясность, точность, цепкость мысли и широту взгляда. Не знающий усталости неутомимый труженик, он с непревзойденным здравомыслием соотносил и связывал факты и мнения, циркулирующие в обширной административной системе»{1002}. Наполеон быстро научился формулировать короткие вопросы, требовавшие прямых ответов. Так, член Государственного совета Эммануэль Крете, министр внутренних дел, мог услышать от Наполеона: «Что там с Триумфальной аркой?» и «Смогу ли я после своего возвращения пройтись по Йенскому мосту?»{1003}.
Государственный совет состоял из подразделений, занимавшихся различными отраслями управления: делами армии, флота, финансов, юстиции, внутренних дел, полиции и провинций.
«Длинный, в форме подковы, стол с собранием людей столь различного происхождения и взглядов, – замечал граф Моле, – просто преображался, когда в их ряду… появлялся организующий гений»{1004}. Другой вспоминал, что «его место – кресло красного дерева с сиденьем и подлокотниками из зеленого сафьяна – служило просто-напросто конторским стулом и было поднято над полом на одну ступень»{1005}. Кресло приходилось чинить, поскольку Наполеон во время споров проявлял некоторые из типичных признаков нервного возбуждения:
В середине спора мы могли увидеть его с ножом или скребком, вырезающим на подлокотниках кресла глубокие канавки. Нам постоянно приходилось доставлять для этого кресла запасные части, которые на следующий день, разумеется, он опять резал на куски. Разнообразя удовольствия этого рода, он брал перо и покрывал всю лежавшую перед собой бумагу широкими чернильными полосами. Когда лист оказывался достаточно черным, он комкал его и бросал на пол{1006}.
Честолюбивые люди искали незначительных постов делопроизводителей-аудиторов в Государственном совете, предпочитая их более заметным во всех других органах управления, поскольку здесь они могли обратить на себя внимание Наполеона. Они разрабатывали законопроекты, которые обсуждал совет. Позднее, если Наполеон хотел, чтобы конкретный аудитор выступил с докладом, он осматривал в лорнет подоконники, на которых те сидели. Многие справедливо считали пребывание в Государственном совете лучшим путем к карьере, чем сенат.
Иногда Наполеон предупреждал, что посетит заседание, в других же случаях советники узнавали о его появлении, лишь услышав барабанную дробь на лестнице Тюильри. Он занимал свое место, задавал глубокие вопросы, предавался мечтам, разражался монологами.
