«Знаете ли вы, – однажды похвалился он Редереру, – почему я позволяю столько спорить в Государственном совете? Это оттого, что я сильнейший во всем совете полемист. Я позволяю нападать на себя, поскольку знаю, как защититься»{1007}. Зачитывались законопроект и заключение профильного комитета, а затем Наполеон приглашал выступить признанных специалистов по рассматриваемому предмету. Обстановка была деловой, и упражнения в красноречии, как правило, лишь вызывали насмешки.
Наполеон почти не скрывал, кого он считал образцовым законодателем, реформатором и «отцом отечества». «Он исправил календарь, – писал Наполеон о Юлии Цезаре, – он велел составить гражданский и уголовный кодексы; составлял различные проекты для украшения Рима величественными зданиями; велел составить общую карту всей империи и статистику провинций; поручил Варрону собрать многочисленную публичную библиотеку; предъявил свое намерение осушить Понтинские болота…»[100]{1008}. Хотя мы еще не знаем, сохранятся ли установления Наполеона столь же долго, как установления Цезаря, он определенно заложил, по его словам, «несколько гранитных глыб во французскую почву, чтобы укрепить ее».
«Я нагряну в Париж внезапно, – писал Наполеон Люсьену из Лиона 29 июня 1800 года. – Не желаю ни триумфальных арок, ни всей этой colifichets [мишуры]. Я слишком высокого мнения о себе, чтобы серьезно относиться к такой чепухе. Единственный подлинный триумф – это довольство народа»{1009}. Наполеон приехал в Тюильри в 2 часа 2 июля, а 14 июля (уже установившаяся дата в республиканском календаре) на Марсовом поле (там, где теперь высится Эйфелева башня) прошли грандиозные парады с демонстрацией захваченных у неприятеля знамен, а также церемонии в Доме инвалидов, на площади Согласия и Вандомской площади. Наполеон заявил коллегам-консулам, что не хочет реконструкции гонок на колесницах, которые «были бы очень кстати в Греции, где сражались на колесницах, но мало что значат в наших краях (chez nous)»{1010}. Консульская гвардия вернулась в Париж лишь утром того дня и поэтому маршировала в изорванных, испачканных кровью мундирах. Люси де Ла Тур дю Пен с удивлением отметила, что толпа встретила раненых молча, печально, и заключила, что люди прежде всего хотели скорейшего мира{1011}. Хотя мирные переговоры с австрийцами начались в июле, договор был подписан лишь 3 декабря, когда Моро нанес сокрушительное поражение эрцгерцогу Иоганну при Гогенлиндене, взяв 8000 пленных, 50 орудий и 85 обозных повозок и зарядных ящиков. Австрийцы вяло воевали до Рождества, когда эрцгерцог Карл в Штайре, всего в 145 километрах от Вены, согласился на перемирие. «В этой кампании вы снова превзошли себя, – писал Наполеон Моро. – Эти жалкие австрийцы очень упрямы. Они рассчитывали на лед и снег; они до сих пор не знали вас. Сердечно приветствую вас»{1012}.
3 октября закончилась «квазивойна» с американцами. Подготовленный Жозефом договор подписали в Мортфонтене, его луарском замке. Теперь Франции не стоило опасаться сотрудничества американцев с англичанами на море. «Первый консул был мрачен, – записал после ратификации американский посол Уильям ван Мюррей, – не беззаботен, временами суров, не напыщен, не самовлюблен, очень точен в движениях, что выдает разом и беспокойное сердце, и упорядоченный ум… очень опытного фехтовальщика… Он говорит с такой бесстрашной откровенностью, что кажется совсем не скрытным»{1013}. Через четыре дня Франция и Испания подписали в Сан-Ильдефонсо тайное соглашение, согласно которому после заключения французами мира с Австрией принадлежавшая Габсбургам Тоскана доставалась Людовику из рода Бурбонов, наследнику герцога Пармского, тестя испанского короля Карла IV. Взамен Испания уступала Франции Луизиану (огромную территорию от Мексиканского залива до канадской границы, которую теперь занимают тринадцать штатов США)[101]. Согласно одной из статей Сан-Ильдефонского договора, Франция обязалась не продавать Луизиану третьей державе.
