До покушения с «адской машиной» Наполеон пытался провести суровые законы о безопасности, предусматривавшие применение военно-полевых судов и в мирное время. Государственный совет счел эту меру слишком деспотической, и чрезвычайные суды не были созданы из-за протестов либеральных и умеренных членов трибуната, в том числе Пьера Дону, поэта Мари-Жозефа Шенье (автора слов марша «На поле сражения») и писателя Бенжамена Констана{1031}. После покушения эти предложения быстро приняли. Наполеон занял агрессивную позицию по отношению к трибунату почти сразу после его образования и называл Констана, Дону и Шенье «метафизиками, которых стоило бы окунуть в воду… Вам не следует считать, что я, подобно Людовику XVI, позволю на себя нападать. Я этого не позволю»{1032}. Чтобы помешать заговорщикам, отныне о том, куда направляется Наполеон, объявлялось лишь за пять минут до его отъезда{1033}.
9 февраля 1801 года Люневильский мирный договор (переговоры вели Жозеф, Талейран и совершенно изнуренный граф Людвиг фон Кобенцль) подвел итог девятилетней австро-французской войне. Договор приблизительно повторял Кампоформийский. Австрийцы признавали французские территориальные приобретения в Бельгии, Италии и на Рейне и лишались большей доли компенсаций, полученных ими в Северной Италии по договору четырьмя годами ранее (которым император Франц напрасно пренебрег). Русско-французское сближение, как и тот факт, что Моро теперь находился в опасной близости от Вены, почти не оставили Кобенцлю места для дипломатического маневра. Австрия уступала Франции Тоскану, которая, как уже договорились в Сан-Ильдефонсо Франция и Испания, становилась королевством Этрурией и вручалась Людовику I, «лишенному мыслительной способности» (по словам Лоры д’Абрантес) 28-летнему правнуку Людовика XV, женатому на испанской инфанте Марии-Луизе. «Рим может быть спокоен, – отозвался Наполеон о новом короле. – Этот не перейдет Рубикон»{1034}.
Этрурия, конечно, сохраняла независимость лишь формально. Даже с отпрыском Бурбонов на троне страна оплачивала немалое содержание французского контингента[107]{1035}. Во Франции основание Наполеоном королевства вместо очередной «братской республики» справедливо сочли шагом к восстановлению монархии на родине, однако, когда король Этрурии Людовик I в январе 1802 года посетил Париж и Наполеон пригласил его в «Комеди Франсез» на представление корнелевского «Эдипа», публика в четвертой сцене второго акта с восторгом приняла заявление Филоктета: «Я ставлю венценосцев, но сам отказываюсь от венца»{1036}. Наполеону требовалось сохранять осторожность.
Люневильский мир французы встретили с большим облегчением, особенно когда узнали, что большинство конскриптов, ожидавших призыва в 1802 году, теперь не понадобится, а ветеранов, принявших участие в четырех кампаниях (до ⅛ армии), демобилизуют{1037}. 13 февраля Наполеон в послании сенату объявил, что он станет «драться лишь для того, чтобы обеспечить мир и счастье народов» – не удержавшись, однако, от угрозы «отомстить» бесконечно амбициозной Англии за ее «оскорбления»{1038}. Впрочем, от длительного конфликта устала и Англия, и после без малого десяти лет войны она была почти готова вложить шпагу в ножны.
17 февраля Наполеон побывал на приеме у Талейрана по случаю заключения мирного договора в Люневиле. Празднество прошло в министерстве иностранных дел, в Отеле Галифе на улице Бак. Особняк простирается на юг от моста Руаяль, в сторону предместья Сен-Жермен, и длинной галереей соединен с театром. Среди присутствующих оказался американский генеральный консул Виктор-Мари Дюпон[108]. «Это самое изумительное в этом роде, что я когда-либо видел», – записал он[109]. Джузеппина Грассини «продемонстрировала всю прелесть весьма приятного голоса. Это очень красивая женщина, и на ее шее, голове, груди и руках было больше бриллиантов, чем, насколько я помню, прежде видел на ком бы то ни было». Говорили, что Наполеон подарил ей эти украшения в Италии, когда они стали любовниками, хотя бриллиантов и так было «в избытке, ведь они так дешево доставались генералам и комиссарам исполнительной власти». Наполеон, «казалось, чрезвычайно наслаждался ее пением, и мадам Бонапарт была весьма не в духе, ведь она очень ревнива». На Жозефине также были «очень крупные» бриллианты.
