Подобным образом бывший пленник французов Синклер отметил «изящество и обаяние улыбки» Наполеона, а капитан Ашер сказал, что Наполеон «держится с достоинством»{1097}. Обаяние особенно трудно описывать, но, когда Наполеон этого хотел, он излучал его в изобилии. В тот период он очень старался демонстрировать англофилию и поставил на каминной полке в Тюильри бюсты предводителя вигов Чарльза Джеймса Фокса и адмирала Нельсона{1098}. Появление здесь франкофила Фокса еще объяснимо, но поистине удивительно почтение к тому, кто всего четыре года назад разбил французский флот у Абукира. (Нельсон точно не держал на своей каминной полке бюст Наполеона.)
Восхищение Наполеоном у некоторых английских радикалов и вигов не проходило до самой битвы при Ватерлоо. Будущий премьер-министр лорд Мельбурн в университете сочинял оды Наполеону. У Китса была табакерка с его портретом, Байрон заказал для путешествий по континенту точную копию бонапартовского экипажа, а Weekly Political Register Уильяма Коббета и Statesman Дэниела Ловелла расточали похвалы первому консулу Франции. Его реформы одобряли английские либералы, считавшие, что и их собственной стране мешает «старый порядок». В сентябре 1802 года Фокс с тремя родственниками приехал в Париж и провел с Наполеоном ряд дружеских встреч. Среди британцев, представленных первому консулу, были: граф Абердин (еще один будущий премьер-министр), ирландец-заговорщик Томас Эммет, антиковед Дж. Г. Гласс, лорд Холланд с супругой, Генри Петти-Фицморис (впоследствии третий маркиз Лэнсдаун), Спенсер Смит и множество менее известных людей. В Париж устремилось столько англичан, что Джеймс Гилрей нарисовал карикатуру «Первый за эти десять лет поцелуй»: тощий французский офицер обнимает олицетворяющую Британию корпулентную даму{1099}. Интерес был взаимным. Натуралист Джеймс Смитсон, отметив «ошеломительное» количество прибывающих в Дувр французов, записал: две страны будто «обменялись населением»{1100}.
Наполеон воспользовался возможностью и поручил сделать планы ирландских гаваней, но шпионов быстро разоблачили и выслали. Когда много лет спустя англичанин в беседе предположил, что английское правительство именно поэтому не считало искренним стремление Франции к миру, Наполеон рассмеялся: «О, в этом не было необходимости – все до одной гавани в Англии и Ирландии известны»{1101}. Разумеется, вопрос заключался не в том, насколько целесообразна эта операция: важен сам факт, что она была предпринята. В ней закономерно увидели признак враждебных намерений. Конечно, и англичане не преминули ознакомиться с французскими портами.
Хотя десятилетний срок полномочий консулата истекал в 1810 году, в мае 1802-го сенат предложил продлить его еще на десять лет. Этот шаг одобрили 60 сенаторов; проголосовал против лишь граф Ланжюине, бывший жирондист. За этим последовали якобы стихийные, но на деле хорошо поставленные призывы принять новую (X года республики) конституцию, согласно которой Наполеон стал бы первым консулом пожизненно. «Вы постановили, чтобы я принес народу еще одну жертву, – лицемерно заявил Наполеон в сенате. – Я принесу ее, если глас народа велит сделать то, что вы сейчас утвердили своим голосованием»{1102}. Подобно Юлию Цезарю, дважды отказывавшемуся принять диадему – символ монархической власти, Наполеон хотел изобразить, что принимает пожизненные полномочия нехотя, под давлением. Это означало полный отход от революционных принципов, однако французы смирились. Сформулированный для плебисцита вопрос звучал так: «Будет ли Наполеон Бонапарт пожизненным консулом?» Результат (искаженный еще в большей степени, чем в феврале 1800 года, хотя нужда в том была еще меньше) составил 3 653 600 голосов за и 8272 – против{1103}. Это был первый во французской истории плебисцит, когда явка якобы составила более половины имеющих право голоса (хотя в некоторых районах несомненно двойное превосходство голосовавших за). Снова большая доля неграмотных сельских жителей не смогла проверить, как мэр заполнил их бюллетени{1104}.
