Рано утром 23 августа 1803 года капитан Джон Уэсли Райт, офицер разведки английского флота, тайно высадил в Бивиле, в Нормандии, небольшой отряд шуанов вместе с Жоржем Кадудалем и доктором Керелем[119]. В 1790-х годах Райт сражался вместе с шуанами, попал в плен к республиканцам и сумел бежать из Тампля. Во время Сирийского похода он, переодевшись в араба, следил за французами. На его счету было еще несколько подобных тайных операций{1213}.
Фуше и Наполеон (который требовал показывать ему все сырые разведданные, чтобы не полагаться на чужую их интерпретацию) узнали о прибытии Кереля и его сообщника по фамилии Трош. «Или я сильно заблуждаюсь, – отозвался Наполеон о Кереле, – или он кое-что знает»{1214}. Когда в одном из мест высадки Райта схватили конспиратора Данувиля, он повесился в камере, и это, по словам Сегюра, адъютанта Наполеона, «подтвердило опасность заговора, но не пролило на него свет»{1215}.
16 января 1804 года Райт высадил в Бивиле генерала Шарля Пишегрю (некогда инструктора Бриеннского училища, героя революционных войн и бывшего якобинца, ставшего роялистом) вместе с семерыми его сообщниками и вернулся в Кент, в замок Уолмер, где располагался разведывательный центр английского флота{1216}. Райт исполнял приказы адмирала Кита, главнокомандующего флотом Северного моря, а лорд Кит подчинялся начальнику главного морского штаба адмиралу графу Сент-Винсенту. Самому же Сент-Винсенту лорд Хоксбери приказал: «Чрезвычайно важно, чтобы капитан Райт был вовлечен максимально широко». Из других документов (в одном Кит упоминает, что Райт «выполняет тайное, щекотливое поручение») ясно, что английское правительство было непосредственно и на высшем уровне связано с заговором Кадудаля{1217}. Другие доказательства непосредственного участия английского правительства в заговоре 1804 года с целью убийства Наполеона содержатся в нескольких письмах. В первом, от 22 июня 1803 года, Уолтер Спенсер просит у лорда Каслри, главного министра кабинета, вознаграждение в 150 фунтов стерлингов для себя и в 1000 фунтов стерлингов для Мишеля де Боннея. Этот заговорщик-роялист, пользовавшийся несколькими именами, после заключения Амьенского договора встречался в Эдинбурге с братом Людовика XVIII графом д’Артуа (будущим королем Карлом X). Спенсер утверждал, что указанные суммы выдавались «в связи с политической интригой, планировавшейся лордом Каслри для похищения Бонапарта в 1803 году». Координация была возложена на Листона, английского посла в Гааге{1218}. («Похищение» было эвфемизмом, обозначающим покушение на жизнь Наполеона.) Хотя, как можно ожидать, прямых улик против правительства нет, Джордж Холфорд (член парламента и ближайший политический союзник Каслри) известил Спенсера, что, если тот «возьмет на себя труд посетить Даунинг-стрит, его светлость с ним встретится». Это едва ли случилось бы, будь Спенсер просто сумасбродом.
28 января Пишегрю встретился с генералом Моро: тот, по-видимому, колебался, не стал доносить о заговоре властям и так сам оказался замешанным в нем. Моро ждал развития событий. В случае «похищения» Наполеона нация вполне могла обратиться к нему, герою Гогенлиндена. К тому времени Моро уже сообщил генералу Тибо, что считает Наполеона «самым честолюбивым воином из всех живших» и что его правление положит «предел всем… трудам, всем этим надеждам, всей этой славе»{1219}. Арест английского тайного агента Курсона 29 января помог Фуше восстановить картину заговора. Кроме того, французский разведчик капитан Рози сумел убедить Спенсера Смита, английского посланника в Штутгарте и брата Сидни Смита, что он, Рози, – адъютант некоего оппозиционно настроенного французского генерала. Когда Смит стал доверять Рози, тот начал скармливать ему информацию{1220}. Фуше сообщил Наполеону, что Пишегрю, по данным лондонских агентов, обедал в Кенсингтоне с английским министром за три дня до своего отъезда во Францию и что заговорщики связаны с Моро. Последнее поразило Наполеона. «Моро! – вскричал он. – Как! Моро в подобном заговоре!» Он приказал арестовать генерала сразу, как только выяснится, что Пишегрю действительно во Франции. «Ничто не сравнится с удивительной бестолковостью этого заговора, кроме его подлости, – писал Наполеон в Ганновер другу Моро, бывшему начальнику его штаба генералу Жану-Жозефу Дессолю. – Человеческое сердце – бездна, недоступная предвидению; самый проницательный взгляд не способен в него проникнуть»{1221}.
