На следующий день Наполеон согласился принять императора Франца, и в 14 часов они впервые встретились у костра у мельницы Спалены Млын (по-чешски «сгоревшая мельница») в 16 километрах юго-западнее Аустерлица, по дороге в Венгрию. Императоры сердечно обнялись и беседовали полтора часа. «Он [Франц] хотел немедленно заключить мир, – позднее рассказывал Наполеон Талейрану. – Он взывал к моим чувствам»{1471}. Садясь на лошадь после беседы, Наполеон заявил своему штабу: «Господа, мы возвращаемся в Париж – мир заключен»{1472}. Затем Наполеон поскакал обратно к деревне Аустерлиц, чтобы навестить получившего ранение Раппа. «Странный предмет, достойный размышлений философа, – вспоминал свидетель. – Германский император дошел до того, что смиренно просит мира у отпрыска незначительного корсиканского семейства, не так давно простого су-лейтенанта артиллерии, которого его талант, удача, отвага французского солдата вознесли на вершину власти и сделали вершителем судеб Европы»{1473}. Наполеон не стал доверять бумаге свои впечатления о Франце и написал Талейрану: «То, что я думаю о нем, расскажу вам устно». Много лет спустя Наполеон отметил: австрийский император «настолько добродетелен, что он никогда не спал ни с кем, кроме жены» (которая родила ему четырех детей)[142]{1474}. Менее снисходительно Наполеон выразился о русском царе, мира не просившем. Жозефине он написал, что Александр «не выказал ни таланта, ни отваги»{1475}.
Талейран посоветовал Наполеону воспользоваться шансом и превратить австрийцев в союзников, в «надежный и необходимый оплот против варваров», то есть русских{1476}. Наполеон отказался, считая, что, пока Италия в руках французов, Австрия всегда будет враждебной. В том году друг генерала Тибо сказал о Наполеоне: «Он может подчинить, но не примирить»{1477}.
Вскоре Наполеон распорядился назначить вдовам погибших при Аустерлице солдат пожизненную пенсию в 200 франков в год, вдовам генералов – 6000 франков в год. Он также пообещал найти сыновьям погибших работу и позволил им прибавить к своим именам «Наполеон». Все это и многое другое он cмог себе позволить благодаря стремительному возвращению уверенности во французских финансах: после известий о победе номинальная стоимость государственных ценных бумаг подскочила с 45 до 66 %{1478}. Впрочем, Наполеон не простил банкирам дефицита доверия к себе на ранних этапах кампании. Член Государственного совета Жозеф Пеле де ла Лозер упоминает о «горечи, с которой он, говоря о банкирах, неизменно выражался», называя их «банкирской кликой»{1479}.
15 декабря графу фон Гаугвицу вручили франко-прусский договор. Подписанные в Шёнбрунне условия предполагали, что Пруссии отойдет Ганновер – наследственное владение английских королей, а взамен она откажется от гораздо меньшей территории: маркграфства Ансбах, Невшательского княжества и Клевского герцогства. Это предложение показалось фон Гаугвицу настолько заманчивым, что он немедленно подписал договор от своего имени. Пруссия отказалась от своих обязательств перед Англией по Потсдамскому договору, заключенному всего месяцем ранее, и Наполеон удачно вбил клин между бывшими союзниками. По условиям Шёнбруннского мира, Пруссия обязалась закрыть порты для английских кораблей. «Франция всемогуща, а Наполеон – человек века, – писал летом 1806 года фон Гаугвиц, в марте добившийся отставки Карла фон Гарденберга, своего соперника, с поста министра иностранных дел Пруссии. – Чего нам опасаться, если мы объединимся с ним?»{1480} При этом Фридрих-Вильгельм III и его супруга, королева Луиза (дочь герцога Мекленбургского, женщина красивая, независимая и ненавидящая Наполеона), оставили Гарденберга на тайной государственной службе, не в последнюю очередь затем, чтобы поддерживать дипломатические связи с Россией.
Наполеона раздражало, сколь вольно
