Наполеон, лишая потребителей на континенте английских товаров, рассчитывал оживить европейскую, и в первую очередь французскую, промышленность и вынудить производителей искать альтернативы. Когда в 1810 году выяснилось, что сахарную свеклу и индиго можно производить и во Франции, Наполеон заявил своему секретарю, что это сродни повторному открытию Америки{1624}. В Сен-Дени открыли экспериментальное училище сахароварения, и в марте 1808 года Наполеон попросил Бертолле изучить вопрос, «можно ли изготавливать хороший сахар из репы»{1625}. Увы, он не сумел убедил людей пить швейцарский чай, а тем более заставить их отказаться от кофе в пользу цикория. Ничего не вышло и из его замыслов в 1810 году производить хлопок из чертополоха{1626}.
Если бы Англия в самом деле была просто «нацией лавочников», то экономический спад в 1810–1811 фискальных годах, приписанный влиянию континентальной блокады, породил бы серьезные политические затруднения для правительства. Но правительство состояло главным образом из аристократов – бывших коллег Уильяма Питта (члены кабинета герцога Портленда в 1807–1809 годах отказались от ярлыков «виги» и «тори» и назвались просто «друзьями мистера Питта»), и они ставили войну с Наполеоном выше всех соображений о торговле. Спенсер Персиваль, в октябре 1809 года сменивший Портленда на посту премьер-министра, чересчур увлекся этой темой: он объявил Томасу Уолполу, своему зятю, что признал в Наполеоне описанную в Апокалипсисе «жену, сидящую на звере, упоенную кровью святых, мать блудницам и мерзостям земным»{1627}. Когда в 1799 году Наполеона остановили под Акрой, Персиваль анонимно напечатал брошюру (соблазнительно названную «Наблюдения, призванные подчеркнуть приложимость к французской державе пророчества, данного в одиннадцатой главе Книги Давида»), в которой доказывал, что в Библии предсказано падение Наполеона. (Скрупулезные расчеты на основе Писания также убедили Персиваля, что мир погибнет в 1926 году{1628}.) Если английские политики придерживались воззрений настолько противных разуму, трудно представить, как вообще после смерти Фокса Наполеон мог убедить Англию заключить мир. В 1812 году Персиваля застрелил человек еще неуравновешеннее, чем был он сам, и премьер-министром стал другой ученик Питта – лорд Ливерпуль, бывший министр иностранных дел в кабинете Хоксбери, столь же уверенный в необходимости сокрушить Наполеона. Ливерпуль занимал этот пост до 1827 года.
В 3 часа 25 ноября 1806 года Наполеон отбыл из Берлина на «польский фронт», пригласив Жозефину приехать к нему из Майнца{1629}. (Впоследствии он пожалел об этом приглашении.) Вечером 27 ноября Наполеон въехал в Позен (совр. Познань) и насладился восторженным приемом горожан: он возбудил их надежды на восстановление суверенитета, но тщательно избегал практических шагов в этом направлении. «Мне не стоило переходить Вислу, – позднее признается он. – Взятие Магдебурга побудило меня войти в Польшу. Я ошибся. Это привело к ужасным войнам. Но идея возрождения Польши была благородной»{1630}. Отцам города, просившим восстановить королевство, он осторожно сказал: «Речей и пустых мечтаний недостаточно… То, что низвергла сила, способна восстановить лишь сила… То, что погибло из-за недостатка единства, может восстановить лишь единство»{1631}. Эти фразы прозвучали бодро и воинственно, но они совсем не похожи на обещание возродить польское национальное государство.
На следующий день граф Леонтий Беннигсен (ганноверец на русской службе) оставил Варшаву и встал в 64 километрах севернее, у Пултуска. Мюрат тем вечером занял Варшаву и объявил себя губернатором. Наполеон не был склонен из-за восторженного приема поляков навсегда оттолкнуть три державы, в 1795 году стершие Польшу с карты ради огромного приращения своей территории. «Я знаю людей, – сказал он Мюрату 2 декабря. – Мое величие основано не на помощи нескольких тысяч поляков… Не мне делать первый шаг». О генерале князе Юзефе Понятовском, профранцузски настроенном племяннике последнего польского короля, Наполеон отзывался так: «Он легкомысленнее и ветренее большинства поляков, и это о многом говорит»{1632}. Наполеон хотел, чтобы Мюрат дал понять полякам, что император не просит престола для одного из членов своей семьи: «у меня для них вдоволь престолов», заключал Наполеон{1633}.
