Великая армия была так потрепана, что не смогла развить успех, как сумела это сделать после Йены. Полковник Альфред-Арман-Робер де Сен-Шаман, адъютант Сульта, вспоминал после битвы: «Император проезжал перед выстроенными во фронт войсками. Среди восклицаний “Да здравствует император!” я слышал, что многие солдаты кричали “Vive la paix!” [“Да здравствует мир!”], другие – “Vive la paix et la France!”, а третьи – даже “Pain et paix!” [“Хлеба и мира!”]»{1681}. Наполеон впервые видел боевой дух армии «пошатнувшимся» и приписал это обстоятельство «мясорубке Прейсиш-Эйлау». На следующий день после битвы Наполеон в бюллетене признал потерю одного «орла»: «Император вручит этому батальону другое знамя после того, как он отнимет знамя у врага»{1682}. Подразделение не было названо, поскольку был утрачен не один «орел», а целых пять[167].
14 февраля Наполеон еще находился в Прейсиш-Эйлау. Он писал Жозефине: «Местность усеяна мертвыми и ранеными. Это не самая приглядная сторона войны; страдаешь, и дух сокрушается, когда видишь так много жертв»{1683}. Вскоре он обеспокоился тем, что офицеры в своих письмах в Париж уделяют чересчур много внимания потерям. «Им столько же известно о том, что происходит в армии, сколько людям, гуляющим в парке Тюильри, – о том, что происходит в правительстве», – заявил он Фуше. И бездушно прибавил: «А что такое две тысячи погибших для большого сражения? Любое сражение Людовика XIV и Людовика XV унесло гораздо больше жизней». Это явная ложь: при Бленхейме (Второе Гохштедтское сражение), Мальплаке, Фонтенуа и Росбахе погибло больше людей – но в любой из битв в Войне за испанское наследство, Войне за австрийское наследство или Семилетней войне погибло меньше. Как обычно, Наполеон исказил данные о погибших у Прейсиш-Эйлау (около 6000 человек). Еще около 15 000 были ранены{1684}.
После Прейсиш-Эйлау произошло одно крупное столкновение – 16 февраля при Остроленке, а в конце февраля сразились также Бернадот с Лестоком. Основные силы обеих армий отошли на зимние квартиры (французы – к Пассарге, русские – к Алле) и дожидались середины мая, чтобы снова начать кампанию. Конечно, Наполеон не сидел сложа руки. С марта 1807 года в переписке Пьера Дарю – главного интенданта императорского дома в походе – многократно заходит речь о нехватке у армии денег, лошадей, хлебопекарен, баранины и говядины, обмундирования, полотна для сорочек, головных уборов, простыней, муки, сухарей, хлеба и особенно обуви и коньяка{1685}. Дарю делал все, что мог (так, 26 марта он с гордостью доложил Наполеону, что армия получила 231 293 пары обуви), но солдаты все равно страдали. В декабре Дарю реквизировал 5000 лошадей в восьми германских городах, 3647 из которых армия получила к концу месяца{1686}. Наполеону регулярно доставляли аккуратные отчеты о том, когда, в какой провинции и сколько именно реквизировано ржи, пшеницы, сена, соломы, овса, хлеба и мяса. Он следил и за тем, сколько солдат размещено в 105 госпиталях в Германии и Польше. (Так, 1 июля там находилось 30 863 французских солдата и 747 солдат союзных Наполеону государств, а также 260 пруссаков и 2590 русских{1687}.) Армия после ужасных лишений похода нуждалась в отдыхе и восстановлении.
Когда Жозеф сравнил затруднения действовавшей против калабрийских мятежников неаполитанской армии с тяготами Великой армии, Наполеон ничуть с ним не согласился:
Штабные офицеры, полковники и офицеры не раздевались два месяца, а кое-кто и четыре (я сам пятнадцать дней не снимал сапоги). Мы среди снега и грязи, без хлеба, вина, коньяка, картофеля и мяса. Делаем долгие марши и контрмарши, без всяких удобств, бьемся обыкновенно штыковым боем и под картечью, раненых везут в открытых санях на расстояние 50 лье [210 километров]. Поэтому в дурном тоне сравнивать нас с неаполитанской армией, воюющей в прекрасных неаполитанских землях, где есть вино, хлеб, масло, белье, постельное белье, развлечения и даже женщины. Уничтожив прусскую монархию, теперь мы деремся с остальными пруссаками, с русскими, казаками, [волжскими] калмыками и теми народами Севера, которые когда-то захватили Римскую империю{1688}.
