Пруссию (в противоположность исключительной мягкости, проявленной к России) победитель подверг суровому наказанию. «Крупнее всего я ошибся в Тильзите, – позднее объяснял Наполеон. – Я должен был низложить прусского короля. Я усомнился на мгновение. Я был уверен, что Александр не стал бы этому противиться – при условии, что я не заберу себе владения короля»{1717}. Русские отняли у Пруссии Белостокскую область на востоке Польши (едва ли это можно назвать дружественным шагом), но все остальные кары наложил Наполеон. Из захваченных пруссаками в ходе Второго и Третьего разделов Польши земель он выкроил Великое герцогство Варшавское: поляки надеялись, что это будет первым шагом к восстановлению их королевства, пусть и без самостоятельной внешней политики, с бессильным парламентом и саксонцем Фридрихом-Августом на престоле. Прусские земли к западу от Эльбы составили Вестфальское королевство, а Котбусский округ отошел Саксонии. Кроме того, на Пруссию была наложена огромная контрибуция в 120 млн франков. Чтобы ее уплатить, Фридриху-Вильгельму III пришлось продать земли и поднять налоги так, что они теперь составляли 30 % (вместо 10 %) национального богатства. Пруссия была вынуждена присоединиться к континентальной блокаде и отказаться от взимания пошлин на водных путях вроде реки Нетце и Бромбергского канала (совр. река Нотець и Быдгощский канал; оба объекта расположены целиком на территории Польши){1718}. Жозеф признавался неаполитанским королем, Луи – голландским, а Наполеон – протектором Рейнского союза. В крепостях на Висле, Эльбе и Одере размещались французские гарнизоны. Прусский король лишился 4,5 млн подданных (то есть половины), ⅔ земель и впредь не мог держать армию более 42 000 человек. Почти везде между Рейном и Эльбой «все действительные или потенциальные права» Прусского королевства «отменялись навечно». Король Саксонии даже получил право провода войск в Великое герцогство Варшавское по прусским дорогам. Подвергнув унижению внучатого племянника Фридриха Великого, Наполеон вызвал неизбывную ненависть Пруссии, но рассчитывал с помощью своей только что приобретенной дружбы с Россией справиться с австрийским реваншизмом после Пресбурга и прусским после Тильзита.
Когда Наполеон начал приближаться к пику могущества, он стремился не допустить, чтобы все три крупнейшие державы континента (Россия, Австрия и Пруссия) одновременно восстали против него, хотя он не мог усомниться в вечной враждебности англичан, и ему приходилось натравливать противников друг на друга и на Англию. Наполеон пользовался желанием Пруссии обладать Ганновером, неспособностью России продолжать после Фридланда войну, династическим сближением с Австрией, русско-австрийскими разногласиями по поводу турецких дел и страхом всех трех держав перед польским восстанием для того, чтобы избежать вооруженного конфликта с четырьмя врагами одновременно{1719}. Сам факт, что после разрыва Амьенского мира это положение сохранялось десять лет, притом что Франция, бесспорно, оставалась европейским гегемоном, свидетельствует о государственном таланте Наполеона. Решающее значение в этой стратегии имело фактическое разделение Европы на французскую и русскую сферы влияния.
Однажды вечером, уже на острове Святой Елены, разговор зашел о том, когда в своей жизни Наполеон был более всего доволен жизнью. Придворные предлагали разные варианты. «Да, я был счастлив, будучи первым консулом, счастлив во время моего брака, счастлив, когда родился [мой сын] король Римский, – согласился Наполеон. – Но тогда я не чувствовал себя вполне уверенным в прочности своего положения. Наверное, счастливее всего я был в Тильзите. Я только что преодолел многочисленные злоключения, многочисленные невзгоды, как у Прейсиш-Эйлау. Я был победителем, диктовал законы, за мной ухаживали короли и императоры»{1720}. Это разумный выбор.
