6 июля, всего за три дня до подписания франко-прусского договора, в Тильзит приехала королева Луиза и два часа беседовала с Наполеоном. Прусская королева просила у него Магдебург на западном берегу Эльбы. Луиза была чрезвычайно привлекательной женщиной, и в 1795 году скульптурную группу Иоганна-Готфрида Шадова, изобразившего будущую королеву с сестрой Фредерикой, сочли слишком волнующей для публичной демонстрации{1721}. (Наполеон отметил, что Луиза «красива настолько, насколько можно быть красивой в тридцать пять лет»{1722}.) Рассказывая Бертье о встрече, он писал: «Прекрасная королева Пруссии рыдала… Она считает, что я явился сюда ради ее красивых глаз»{1723}. Наполеон, изучивший кампании Густава II Адольфа, отлично понимал стратегическое значение Магдебурга и едва ли мог позволить себе сумасбродство наподобие уступки важнейшей крепости ради прекрасных глаз плачущей королевы[169]. Позднее он сравнил мольбу Луизы («в трагической манере») с просьбами Химены из пьесы Корнеля «Сид»: «Сир! Справедливости! Справедливости! Магдебург!» Наполеон, который «ни на миг не мог прервать ее монолог», решил, что «единственная возможность для него выйти из затруднительного положения – придать всей сцене комедийный оттенок». Он усадил королеву в кресло, «но она продолжала свой монолог самым патетическим тоном»{1724}. Наполеон рассказывал, что на званом обеде королева говорила о Магдебурге, а после ухода своего мужа и царя Александра продолжила осаду. Наполеон вынул из цветочной вазы розу и преподнес Луизе. Королева поблагодарила: «Да, но только при условии, что вместе с ней вы дарите Магдебург». Император возразил: «Я должен заметить вашему величеству, что я как раз тот, кто вручает подарки, а вы – та, кому суждено принимать их»{1725}.
Магдебург достался Вестфалии – королевству площадью 1100 квадратных миль, выкроенному из владений Брауншвейга и Гессен-Касселя, а также прусских земель к западу от Эльбы, к которому позднее прибавили и части Ганновера. Этому стратегически важному образованию Наполеон, однако, дал в короли юнца, в свои 22 года не совершившего ничего, кроме самовольной отлучки в Америку, вступившего в ненужный и не в полной мере аннулированный брак, а в последнем походе командовавшего по всем правилам, но не более того, баварскими и вюртембергскими частями{1726}. Жизненный опыт Жерома Бонапарта не был достаточен для занятия престола, но Наполеон продолжал считать, что ему следует полагаться на родных более, чем на кого-либо еще, вопреки явным доказательствам обратного в виде отъезда Люсьена, женитьбы Жерома, неумения Жозефа справиться с неаполитанцами, своевольных измен Полины и потворства Луи английским контрабандистам в Голландии.
Наполеон желал сделать Вестфалию образцом для остальных немцев, чтобы поощрить германские государства к вступлению в Рейнский союз или хотя бы к отдалению от Пруссии и Австрии. «Крайне важно, чтобы твой народ наслаждался свободой, равенством и благополучием, с которыми не знаком народ [остальной] Германии», – написал он 15 ноября Жерому, посылая ему конституцию нового государства. Наполеон, предсказав, что никто «из вкусивших плоды разумного и прогрессивного управления» не пожелает вернуться под прусский скипетр, велел Жерому «точно следовать конституции… Выгоды Наполеоновского кодекса, публичный суд, учреждение судов присяжных прежде всего станут отличительной чертой твоего правления… Я более рассчитываю на их эффект… чем на самые громкие военные победы». Далее Наполеон переходит к восхвалению меритократии, и это несколько забавно, учитывая, кто его адресат: «Население Германии с нетерпением ждет того времени, когда равное право на службу получат те, кого отличает не высокое происхождение, а талант; и отмены всякого крепостного права, а также устранения посредников между народом и их сувереном». Это письмо не предназначалось для обнародования, но оно демонстрирует высшие идеалы Наполеона. «Германский народ, как и народы Франции, Италии и Испании, хочет равенства и ценностей свободы, – писал он. – Я пришел к убеждению, что бремя привилегий противно общему мнению. Будь королем, следующим конституции»{1727}.
Наполеон постоянно критиковал Жерома (как и Жозефа, Луи и Евгения Богарне) и однажды даже укорил его за чересчур развитое чувство юмора: «Твое письмо было слишком остроумным. В военное время тебе не требуется остроумие. Тебе нужно быть педантичным, показывать твердый характер и простоту»{1728}. Ни один из братьев Наполеона не стал дельным правителем. Его бесконечные придирки не пошли им на пользу. «Он способен стать достойным человеком, – заявил он Жозефу о Жероме. – Но он удивится, услышав это, потому что все мои письма к нему полны упреков… Я с умыслом поставил его в положение самостоятельного начальника»{1729}. Наполеон понимал, что требует от родных очень многого, но этот метод неизменно подводил.
