После ампутации у Ланна началась гангрена, и девять дней спустя он умер. Наполеон навещал маршала дважды в день и пришел к нему через несколько мгновений после его кончины{1934}. Вскоре после этого камердинер Луи Констан увидел в ставке императора, который «сидел неподвижно перед наспех приготовленным обедом, в тишине, устремив взгляд в пространство. В глазах Наполеона стояли слезы; они умножались и тихо падали в суп»{1935}. О переживаниях Наполеона упоминают также Сегюр, Пеле, Марбо, Лежен, Савари и Лас-Каз[203]. Констан и фармацевт Наполеона Шарль-Луи Каде де Гассикур утверждали, что Ланн ругал императора за амбиции, но Марбо, Савари и Пеле это категорически отрицают{1936}. Сейчас Ланн покоится в XXII склепе Пантеона, в укрытом триколором гробу, под сенью девяти знамен с перечислением его сражений. «Потеря умершего нынче утром герцога Монтебелло глубоко меня опечалила, – написал Наполеон Жозефине 31 мая. – Так все подходит к концу!!! Прощай, любовь моя; если ты можешь что-нибудь сделать для утешения бедной вдовы маршала, сделай это»{1937}.
В начале июня Наполеон сказал Савари о русских:
Я был прав, не полагаясь на подобных союзников. Что могло быть хуже, если бы я не заключил мир с Россией? И что я приобрел бы от союза с ними, если они не способны установить мир в Германии? Вероятнее всего, они выступили бы против меня, если бы остатки человеческого уважения не мешали им нарушить клятву прямо сейчас; не будем это терпеть: у всех у них назначена встреча на моей могиле, но они не осмеливаются собраться там… У меня нет союза; меня одурачили{1938}.
К 5 июня, когда Наполеон возвратился в Шёнбрунн, добрая воля, проявленная в Тильзите и более или менее сохранившаяся в Эрфурте, была во многом утрачена.
В тот период, однако, он не всегда сохранял дурное расположение духа, особенно когда к нему приехала Мария Валевская[204]. Однажды поздно вечером в Шёнбрунне Наполеон заказал холодного цыпленка. Осмотрев принесенное, он поинтересовался: «Когда это цыплята рождались с одной ногой и одним крылом? Вижу, от меня ждут, что я буду доедать за своими слугами». Наполеон ущипнул Рустама за ухо и в шутку поинтересовался, не он ли съел вторую половину{1939}.
Рапп отметил, что император, несмотря на потерю Ланна, в то время был «почти постоянно в хорошем настроении», хотя его по понятным причинам разозлил доклад парижской полиции с самой свежей сплетней, будто он, Наполеон, сошел с ума. «Эти прелестные истории распространяет Сен-Жерменское предместье, – сказал он, подразумевая свое любимое пугало – аристократические и интеллектуальные салоны в этом районе. – В итоге меня вынудят отправить всю эту публику в какое-нибудь захолустье»{1940}. Проблема, заявил он Коленкуру, в том, что «салонное общество вечно находится в состоянии враждебности по отношению к правительству. Все критикуют и ничто не хвалят»{1941}.
После битвы при Асперн-Эсслинге эрцгерцог Карл сосредоточил свои силы севернее Вены, вдоль Дуная. 9 июня австрийцы вторглись в Саксонию. Еще через пять дней Евгений Богарне одержал крупную победу над эрцгерцогом Иоганном при Раабе (совр. Дьер) в Венгрии, и Наполеон порадовался тому, что Карл не получил столь необходимых ему подкреплений, а также тому, что теперь к нему сможет присоединиться Итальянская армия Евгения. На Наполеона также произвело впечатление то, как поляки князя Понятовского сражались с австрийцами в Силезии. Русские, напротив, воевать явно не желали.
К началу июля инженеры Великой армии соединили Лобау с северным берегом мостами настолько прочными, что Наполеон похвалился: «Дуная больше нет. Он упразднен»{1942}. Теперь, через шесть недель после Асперн-Эсслинга, когда стало возможно перебросить с Лобау понтонную переправу, он был готов отомстить. Надев сержантскую шинель, Наполеон лично выбирал удобные места для переправы, причем приближался на расстояние ружейного выстрела к австрийским дозорным на противоположном берегу. Вместо того чтобы двигаться к северу, как прежде, Наполеон решил идти на восток, к городу Гросс-Энцерсдорф. Вечером 4 июля 1809 года началась переправа.
