Через шесть дней после битвы при Ваграме Франц I отказался ратифицировать перемирие, заключенное Наполеоном и эрцгерцогом Карлом. Только что 35 линейных кораблей и 200 других судов высадили в Голландии, на острове Валхерен, около 40 000 английских солдат, и австрийский император желал дождаться окончания этого предприятия. Экспедиция оказалась провальной: тут же вспыхнули малярия и дизентерия, которые вывели из строя половину солдат и погубили более 10 % состава (в боях англичане потеряли всего 106 человек). «Лихорадка и потоп уменьшат число англичан, – уже 9 августа прозорливо предсказал Наполеон в письме военному министру Анри Кларку. – Покуда они остаются на острове Валхерен, опасаться нечего… Пусть хлещут себе задницы на болоте и гоняются за тенью добычи»{1960}. Незадолго до Рождества экспедиционные войска потащились домой, увозя 11 000 больных. Фуше стремительно собрал крупные силы для обороны Антверпена на случай, если англичане высадятся и там, но Наполеона это не впечатлило: «Вам может прийти в голову собрать армию и против меня!»{1961} Еще в сентябре Франц, видя, что английское вторжение в Голландию его не спасет, начал переговоры. Войны Пятой коалиции закончились.
«Должна существовать передовая держава, господствующая над всеми остальными державами, с весом достаточным, чтобы принудить их жить в ладу друг с другом, и положение Франции для этого подходит наилучшим образом», – откровенно заявлял Наполеон{1962}. Когда он пришел к власти, население Франции, в то время превосходящее население любой страны Западной Европы, объем ее сельскохозяйственного производства, успехи ее ученых, ее опера, ее мебель, живопись, дизайн, драма и литература вкупе с повсеместным распространением французского языка и размером и великолепием столицы определили ее положение европейского гегемона.
Наполеон, с его верой в прогресс разума и благожелательную диктатуру, стал последним из просвещенных монархов, часто появлявшихся в Европе с конца XVII века. Уважение Наполеона к Фридриху II Великому, самому известному представителю этой породы, подчеркивает принадлежность к просвещенным монархам его самого. Как и многие французы, Наполеон считал, что в Европе современные воззрения на государство можно распространить при помощи Великой армии{1963}. «У вас есть лишь особые законы, – заявил он в 1805 году итальянским делегатам в Лионе. – С этих пор вам необходимы законы общие. У ваших сограждан есть лишь местные нравы; нужно, чтобы они переняли национальные привычки»{1964}. Для многих немецких и итальянских чиновников империя Наполеона, говоря словами английского историка Г. А. Л. Фишера, «разбила грубую кору привычек и заменила ограниченный, ленивый, сонный провинциализм широкими идеалами эффективного объединения»{1965}. К 1810 году он вовсю строил прогрессистскую империю с единообразным, основанным на Наполеоновском кодексе законодательством, с секуляризмом и веротерпимостью, равенством перед законом, с единой валютой и системой мер и весов{1966}. При этом французская модель управления почти никогда не насаждалась на завоеванных территориях силой, а вводилась исподволь и с учетом местных условий. Если имелись основания считать, что Наполеоновский кодекс встретит сопротивление и породит препятствия для рекрутского набора и «контрибуций», его введение откладывалось{1967}. Так, в Баварии и Бадене государственный аппарат был сверху донизу реформирован по примеру наполеоновского, а вот в менее дружелюбно настроенных Мекленбурге и Саксонии почти ничего менять не стали{1968}.
