Еще в июле 1807 года Наполеон насмехался над папскими угрозами. Он говорил Талейрану: «Им остается лишь запереть меня в монастыре и выпороть, как Louis le Débonnaire [Людовика I Благочестивого]»{1976}. (Сын Карла [Великого] Людовик сам высек себя за то, что приказал ослепить раскаленными кинжалами короля Италии, своего племянника Бернарда.) Тем не менее папская анафема была делом нешуточным: миллионам благочестивых католиков Польши, Италии и Франции пришлось задуматься, сохранять ли лояльность отлученному императору. Произошло это очень некстати: Наполеон надеялся заручиться расположением испанцев-ультракатоликов, но священники превратили отлучение Наполеона в мощный инструмент пропаганды против захватчиков.
В следующие тринадцать месяцев отношения с Ватиканом ухудшались, и 5 июля 1809 года, в ночь накануне битвы при Ваграме, Савари по распоряжению Наполеона предпринял чрезвычайный шаг: приказал генералу Этьену Раде взять под стражу папу, дать ему полчаса на сборы и препроводить из Ватикана в епископский дворец в портовом городке Савона на Итальянской Ривьере. Это позволило Пию отпустить одно из самых иронических замечаний XIX века. «Поистине, сын мой, тебя не назовешь ангелом-благовестником», – заметил он Раде{1977}. Тем временем Наполеон объяснил князю Камилло Боргезе – своему зятю и генерал-губернатору альпийских департаментов, в том числе Савоны: «Охрана папы должна выглядеть совершенно так, как почетный караул»[206]{1978}.
Пий вел себя очень достойно, и применение силы не принесло Наполеону никакой пользы. Единственной ощутимой переменой явилось то, что английские товары теперь доставляли в Ливорно контрабандой, а не разгружали в порту открыто. В то время как ревностные католики втайне возмущались обращением с наместником Христа, Наполеон подыскал исторический прецедент и объявил, что Рим, который всегда входил в государства Карла Великого и его преемников, теперь станет «свободным имперским городом», вторым городом империи, и Франция будет ежегодно выделять церкви 2 млн франков на покрытие расходов{1979}. Кроме того, Канова без труда убедил Наполеона тратить 200 000 франков в год на сохранение римских древностей. «Папа – хороший человек, – 6 августа сказал Наполеон Фуше, – однако невежественный и одержимый»{1980}. Эти эпитеты, увы, скорее характеризуют отношение Наполеона к понтифику.
27–28 июля 1809 года испанский капитан-генерал Григорио Гарсия де ла Куэста и Веллингтон нанесли при Талавере ощутимое поражение Жозефу, Журдану и Виктору. Наполеона особенно разозлил Журдан, посмевший ввести его в заблуждение: в докладе генерал утверждал, будто Веллингтон потерял 10 000 человек, то есть треть своей армии, и уступил поле боя. Наполеон, выяснивший, что потери врага составили 4600 человек и что противник «весь день отражал» французские атаки, назвал ложь Журдана «явным преступлением» и был в ярости от того, что она может заметно сказаться на его планах в Испании. «В мадридских газетах он может болтать все, что ему заблагорассудится, – написал он, ссылаясь на характерную лживость прессы, – но у него нет права скрывать правду от правительства»{1981}. Наполеон привык верить сообщениям английских газет больше, чем собственным генералам, и заявил Кларку: «Кроме того, вы должны сказать генералу Сенармону, что он прислал неверный рапорт о своей артиллерии; англичане взяли в бою больше пушек, чем он признает»{1982}. (Пушек было не шесть, как указал Сенармон, а семнадцать.) «До тех пор пока они будут нападать на такие хорошие войска, как английские, и на хороших позициях, не убедившись, что их можно одолеть, – продолжал он, – моих солдат будут вести на смерть зря»{1983}.
15 августа 1809 года, в сороковой день своего рождения, Наполеон даровал Массена, Даву и Бертье княжеские титулы, каждый с крупным пожалованием. Вечером, после большого парада, смотра гвардейских частей в Гросс-Энцерсдорфе и праздничного ужина Наполеон и Бертье инкогнито проскользнули в оккупированную Вену, где императора могли узнать, и посмотрели устроенный в его честь фейерверк{1984}. Днем он, как обычно, много работал. Из Шёнбрунна Наполеон написал Камбасересу (о послании сенату), послу в России генералу Коленкуру (о слухах, будто англичане пытаются купить у русских ружья), военному министру генералу Кларку (о положении в Испании) и генерал-интенданту Германской армии Пьеру Дарю, чтобы тот выплатил по триста франков детям, отцы которых погибли под Аустерлицем. Остальные письма, написанные в тот день, предназначались Мюрату (об основании на Сицилии герцогств, когда остров «очистят» от врага) и Бертье (о постройке лодок, чтобы перевезти 6600 человек через Дунай){1985}.
