Еще до аннексии Наполеоном Ольденбурга Александр планировал новую войну с Францией{2084}. И военный министр Барклай де Толли, и советник генерал Эрнст фон Пфуль, и французский эмигрант граф д’Аллонвиль, и бывший царский адъютант граф Людвиг фон Вольцоген с октября 1810 года представляли царю подробные планы военных действий, описывавшие все возможные ситуации при наступлении и обороне. В начале декабря Барклай де Толли составил план оборонительного сражения по обеим сторонам от Припятских болот (юг современной Беларуси и север Украины) после молниеносного превентивного удара по базам Наполеона в Польше{2085}. Александр – восторженный друг (как надеялся Наполеон) в Тильзите, несколько более равнодушный союзник в Эрфурте – теперь все больше казался потенциальным противником.
Из-за наложенных в Тильзите торговых ограничений русская казна испытывала нарастающий дефицит: в 1808 году она недосчиталась 126 млн, в 1809 году – 157 млн, в 1810 году – 77 млн рублей[215]. Государственный долг вырос в 13 раз, что негативно сказалось на курсе национальной валюты. В 1808 году объем российского балтийского экспорта снизился до ⅓ от показателей 1806 года{2086}. 19 декабря – в тот день Наполеон аннексировал Ольденбург и ганзейские города – царь Александр ответил, утвердив Положение о нейтральной торговле, согласно которому с конца года русские намеревались возобновить торговлю с нейтральными странами (например, с Америкой), но не с Англией и запретить ввоз одних предметов роскоши из Французской империи, а ввоз других, например вина, обложить высокими пошлинами{2087}. Камбасерес счел, что Положение о нейтральной торговле «разрушило… торговые отношения с Россией и… показало истинные намерения Александра»{2088}. Все произведенные в Англии товары предполагалось сжигать, но та же участь ждала определенные ткани (в том числе шелковые) из Франции и стран Рейнского союза. Узнав об этом, Наполеон сказал: «Я скорее позволю ударить себя по щеке, чем стану смотреть, как жгут произведения промышленности, плоды труда моих подданных»{2089}. Вскоре английские корабли, чтобы обойти Положение о нейтральной торговле, стали ходить под американским флагом, и русские таможенные чиновники закрывали на это глаза{2090}.
В 1811 году на континенте разразился экономический кризис. Он продолжался два года, захватив и Англию, столкнувшуюся с неурожаями, нехваткой продовольствия, массовой безработицей, сокращением заработной платы и выступлениями луддитов{2091}. В Мюлузе, городе на востоке Франции, без работы осталось ⅔ из 60 000 рабочих. В Лионе заработка лишились более 20 000 человек{2092}. Наполеону было необходимо стимулировать экономический рост, но из-за своей приверженности кольбертизму он не видел пользы в конкуренции и свободном рынке и вернулся к идее ужесточить континентальную блокаду, пусть даже ценой вероятного военного конфликта с Россией. Наполеон опасался, что в случае, если Россия выйдет из-под действия блокады, за ней могут последовать и другие, но в 1811 году ни одна страна на это не осмелилась бы.
К 1812 году Наполеон решил, что континентальная блокада приносит плоды, и в качестве аргумента упоминал о разорении лондонских банков и торговых фирм. Его секретарь барон Фэн говорил: «Еще чуть-чуть, и блокада смирила бы английскую гордыню»{2093}.
Наполеон решил (по словам Фэна), что Англия не может позволить себе «оккупацию Индии, войну с Америкой, водворение на Средиземном море, защиту Ирландии и собственных берегов, размещение огромного флота и одновременно трудную войну… на [Пиренейском] полуострове»{2094}. На самом деле кредитоспособность английского правительства и запас прочности английской экономики были такими, что они могли одновременно нести едва ли не все упомянутые расходы, но Наполеон был убежден: чтобы подорвать английскую торговлю, необходимо распространить континентальную блокаду на всю Европу. Заставив Пруссию и Австрию присоединиться к блокаде соответственно в 1807 и 1809 годах, он не собирался позволять русским нарушать ее, хотя в структуре английской экономики торговля с Россией никогда не занимала важного места (во всяком случае, она не играла настолько важной роли, какую для самой России играла торговля с Англией). В то время около 19 % объема английского экспорта приходилось на Пиренейский полуостров, и это еще одна причина, по которой Наполеону следовало обратиться к испанским и португальским делам вместо того, чтобы давить на Россию{2095}.
