Наполеон не так уж заблуждался, полагая, что Англия в 1811-м и в первой половине 1812 года, «годы смертельной опасности для английского государства», чрезвычайно страдала от континентальной блокады{2096}. Торговля быстро угасала. Курс 3-процентных консолей – государственных ценных бумаг – упал с 70 (в 1810 году) до 56 (1812). Неурожай 1811 и 1812 годов привел к нехватке продовольствия и к инфляции, а из-за военных расходов бюджетный дефицит вырос с 16 млн (1810) до 27 млн фунтов стерлингов (1812). Зимой 1811/12 года около 17 % жителей Ливерпуля не имели заработка, и в центральных и северных графствах против потенциальных бунтовщиков и луддитов бросили милицию (зачинщиков приговорили к ссылке в Австралию, а в иных случаях даже казнили){2097}. Наихудшее для английской экономики время наступило в июне 1812 года, когда торговые разногласия и насильственная вербовка привели к войне с Америкой{2098}. При этом Спенсер Персиваль строго следовал своей программе финансирования войны на Пиренейском полуострове, как и всех остальных статей расходов Англии, перечисленных Фэном. Поход Наполеона в Россию в конце 1812 – начале 1813 года снял огромное давление на Англию. Если бы он не выступил против русских, неизвестно, сколько еще Англия выдерживала бы континентальную блокаду.
Положение о нейтральной торговле прямо противоречило тильзитским и эрфуртским соглашениям и недвусмысленно представлялось поводом к войне в тот момент, когда Наполеон мог поставить под ружье более 600 000 человек. Но даже если бы он в 1812 году покорил Россию, то вряд ли сумел бы обеспечить континентальную блокаду. Что ему пришлось бы сделать дальше: аннексировать остальные участки южного побережья Балтийского моря и отправить в Санкт-Петербург французских таможенников? Возможно, Наполеон считал, что, одолев Александра, он снова, как и в 1807–1810 годах, навяжет русским участие в блокаде, но сомнительно, что эта важнейшая часть плана была должным образом продумана. В масштабнейшей переписке Наполеона определенно нет упоминаний о том, как он намерен был после войны с Россией помешать английской торговле.
25 декабря 1810 года Александр в письме князю Адаму Чарторыйскому о «восстановлении Польши» прямо признал: «Совсем не невозможно, что именно Россия осуществит их [поляков] мечты… Обстоятельства, кажется, благоприятствуют мне отдаться идее, взлелеенной мной еще раньше, выполнение которой я уже два раза был вынужден откладывать под давлением обстоятельств и которая тем не менее глубоко засела в моем мозгу. Никогда еще не было более подходящего момента»[216]{2099}. Александр предложил Чарторыйскому собрать у поляков сведения, «ухватятся ли они за всякую уверенность… в своем возрождении… откуда бы она ни исходила, и присоединятся ли они, не разбирая, ко всякому государству, пожелавшему искренне и с преданностью войти в их интересы»[217].
Попросив корреспондента соблюсти «самую глубочайшую тайну относительно содержания» своего письма, Александр пожелал узнать, «кто то лицо между военными, руководящее больше всех взглядами в армии»[218], и откровенно признал, что успех «возрождения» Польши с помощью России «будет основан не на надежде взять перевес над талантами Наполеона, а единственно на возможности его обессилить, [добившись отпадения Великого герцогства Варшавского], в соединении со всеобщим ожесточением умов в Германии против него»[219]. К письму прилагалось «примечание о войсках, на которые можно рассчитывать в данное время». Из него явствовало, что русские, поляки, пруссаки и датчане сообща могут выставить в Германии до 230 000 солдат против 155 000 наполеоновских. (Эта таблица имеет мало отношения к действительности, поскольку Александр учел всего 60 000 французов, а датчане оставались верными союзниками Франции.)
Напоследок Александр предупредил: «Подобный момент представляется только однажды; всякая другая комбинация приведет лишь к нескончаемой войне насмерть между Россией и Францией, злополучным театром которой будет ваше отечество. И так как поддержка, на которую могут рассчитывать поляки, сосредоточивается на особе Наполеона, во всяком случае не вечной, то, если его не станет, последствия будут для Польши гибельны»[220]{2100}. Чарторыйский подверг осторожному сомнению приведенные цифры, указал царю на «братство по оружию, водворившееся между французскими и польскими войсками… а также [высказал] идею, что французы друзья поляков, а русские, напротив, их заклятые враги»[221], и напомнил, что в Испании воюют «гвардия и 20 000 польского войска», которых «было бы опасно принести в жертву гнева Наполеона»[222], если поляки внезапно переметнутся к русским{2101}.
Итогом этой переписки стал отказ Александра (с весны 1811 года) от наступательных действий, хотя Наполеон до самой весны 1812 года опасался внезапного нападения. Если бы он узнал, что Александр стремился тогда к тайным договоренностям с Австрией и Пруссией о военном союзе, он встревожился бы еще больше.
