В сентябре 1810 года Александр одобрил предложения Барклая де Толли об увеличении рекрутского набора, а также глубокие военные и общественные реформы{2102}. В российской армии появились корпуса и дивизии[223]. Была упразднена Военная коллегия, ее полномочия переданы военному министерству[224]. Военные мануфактуры и заводы теперь работали и по церковным праздникам. [В январе 1812 года] было принято «Учреждение для управления большой действующей армией», благодаря которому, кроме прочего, улучшились сбор и распределение провианта, были определены и уточнены полномочия командиров, улучшена работа штабов{2103}. Сам Александр взял на себя руководство масштабным строительством крепостей на западной границе России, сравнительно слабо защищенной из-за недавних войн со Швецией и Турцией. Это, а также переброску к польской границе войск из Сибири, Финляндии и с Дуная Наполеон счел провокацией и, по мнению Меневаля, к началу 1811 года пришел к мысли, что Россия намерена «действовать заодно с Англией»{2104}. В первую неделю января 1811 года Александр написал своей сестре Екатерине: «Кажется, скоро снова польется кровь, но я, по крайней мере, сделал все, что в человеческих силах, чтобы этого не допустить»{2105}. Его поступки и переписка в предыдущем году явно противоречат этому заявлению.
Обе стороны приступили к грандиозным военным приготовлениям. 10 января 1811 года Наполеон разделил Великую армию на четыре корпуса. Первые два, под командованием Даву и Удино, стояли на Эльбе, третий во главе с Неем защищал Майнц, Дюссельдорф и Данциг. (Данциг к январю 1812 года превратился в мощную крепость с припасами, достаточными для 400 000 человек и 50 000 лошадей.) К апрелю 1811 года лишь в Штеттине и Кюстрине (совр. Щецин и Костшин) был собран 1 млн рационов{2106}. Наполеон умудрялся держать в уме все, от вещей значительных («Если мне придется воевать с Россией, – сказал он Кларку 3 февраля, – то… для польских повстанцев потребуется 200 000 ружей и штыков») до мелочей: несколько дней спустя он посетовал, что 29 из 100 рекрутов по пути в Рим дезертировали в Брельо (совр. Брей-сюр-Руайа, на французской стороне границы){2107}.
Наполеон не стремился к войне с Россией, как не стремился и к войне с Австрией в 1805 и 1809 годах, но и не шел, чтобы ее избежать, на уступки, которые, по его мнению, могли повредить империи[225]. В конце февраля 1812 года Наполеон в письме Александру, переданном с царским адъютантом полковником Александром Чернышевым, прикомандированным к русскому посольству в Париже, сдержанно и дружелюбно изложил свои претензии, заявил, что не собирался восстанавливать Польское королевство, и выразил убеждение, что разногласия из-за Ольденбурга и русского Положения о нейтральной торговле можно разрешить без войны{2108}. Чернышеву, чрезвычайно удачливому и так и не разоблаченному главе российской шпионской сети в Париже, понадобилось 18 дней на то, чтобы доставить Александру письмо, и еще 21 день на то, чтобы получить необходимые инструкции и вернуться в Париж[226]{2109}. Понятовский к моменту возвращения Чернышева выяснил, что Чарторыйский прощупывает настроения польской знати, и Наполеон привел войска в Германии и Польше в боевую готовность: нападения русских ожидали с середины марта до начала мая.
«Я не могу скрыть от себя, что ваше величество лишили меня своей дружбы, – писал Наполеон Александру. – Мне делают от вашего имени возражения и всякие затруднения насчет Ольденбурга, между тем как я не отказываюсь от вознаграждения, а положение сей земли, которая всегда была центром контрабанды с Англией, налагает на меня непременный долг присоединить ее к моим владениям – для выгод моей империи и успешного окончания предпринятой борьбы… Позвольте сказать вам откровенно: вы забыли пользу, которую принес вам союз, и между тем посмотрите, что произошло с Тильзитского мира. По Тильзитскому договору, вы должны были возвратить Турции Молдавию и Валахию; вместо того ваше величество присоединили сии области к своей империи. Валахия и Молдавия составляют третью часть Европейской Турции. Это огромное приобретение, упирая обширную империю вашего величества на Дунай, совершенно обессиливает Турцию и даже, можно сказать, уничтожает Оттоманскую империю, мою древнейшую союзницу»{2110}.
Далее Наполеон писал, что если бы он желал восстановления Польши, то мог бы сделать это после победы при Фридланде, но сознательно не сделал. Объявив 1 марта новый рекрутский набор, царь ответил ему: «Ни чувства мои, ни политика не изменялись. Я ничего не желаю, кроме сохранения и утверждения нашего союза. Напротив того, не имею ли повода думать, что ваше величество изменились в отношении ко мне?»{2111} Александр упомянул об Ольденбурге и с вызовом закончил: «Если будет война, то она будет по вашему желанию, и, сделав все для ее отвращения, я буду уметь сражаться и дорого продам свое существование»{2112}.
