23 июля Барклай де Толли достиг Витебска (320 километров восточнее Вильны) и приготовился драться, если к нему присоединится Багратион. Но в тот же день состоялось первое крупное сражение кампании: у Салтановки (неподалеку от Могилева) Даву ценой потери 4100 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести преградил Багратиону путь на север. Багратион вынужден был повернуть к Смоленску. Через два дня передовые части Мюрата столкнулись у Островно (к западу от Витебска) с арьергардом армии Барклая де Толли под командованием графа Остермана-Толстого. Наполеон рассчитывал, что генеральное сражение близко. Как обычно, в своем бюллетене (№ 10) он сильно преувеличил, объявив, что Мюрату противостояли «15 000 кавалерии и 60 000 пехоты» (на самом деле русских было не больше 14 000) и что неприятель потерял 7000 убитыми, ранеными и пленными (в действительности – 2500). Потери французов Наполеон оценил в 200 человек убитыми, 900 ранеными и 50 пленными. (Самые разумные современные оценки – 3000 убитых и раненых, 300 пленных{2233}.)
Наполеон очень рассчитывал, что русские не сдадут Витебск, а будут сражаться. 26 июля он написал Евгению Богарне: «Если враг желает драться, то это нам очень на руку»{2234}. В тот же день Наполеон спросил Жомини о возможности похода на Москву. Тогда, по-видимому, он стал всерьез учитывать этот вариант. 22 июля Наполеон заявил генералу Ренье, что неприятель не осмелится напасть на Варшаву, «когда Петербургу и Москве грозит настолько близкая опасность». Через четыре дня он написал Маре: «Я склонен думать, что, имея хорошие дивизии, можно было бы и взять Москву»{2235}. Теперь его замысел остановиться (если враг уклонится от генерального сражения) в Витебске или Смоленске стал трансформироваться в нечто гораздо более грандиозное и смелое. Наполеон позволил Барклаю де Толли увлечь себя в ловушку.
На рассвете 28 июля Мюрат известил Наполеона, что русские неожиданно оставили Витебск и он преследует их. Они увезли с собой все и скрыли, в каком направлении отправились. «В их поражении было как будто больше порядка, чем в нашей победе!» – отметил Сегюр[246]{2236}. Наполеону, встретившемуся с Мюратом, Евгением Богарне и Бертье, пришлось признать, что «столь желанная победа, которой мы так добивались и которая с каждым днем становилась все более и более необходимой, еще раз ускользнула из наших рук, как это уже было в Вильне»{2237}. Победа казалась мучительно близкой и ждала за следующим холмом, следующим озером, следующей долиной, следующим лесом – точно так, как и рассчитывали русские. В Витебске Наполеон провел шестнадцать дней и всерьез оценивал возможность закончить кампанию здесь и продолжить в следующем году. Теперь он стоял у границы старых русских земель, где Двина и Днепр образуют естественную линию обороны. Он мог бы устроить склады боеприпасов и госпитали, провести в Литве политические преобразования (литовцы уже начали формировать для него пять пехотных и четыре кавалерийских полка) и пополнить свои основные силы: к тому времени треть его солдат погибла или страдала от тифа и дизентерии. Из Витебска Наполеон смог бы угрожать Санкт-Петербургу, если бы это потребовалось{2238}.
Генерал Огюст Бельяр, начальник штаба Мюрата, прямо заявил Наполеону, что кавалерия измотана, «слишком длительные переходы губят ее, и во время атак можно видеть, как храбрые бойцы вынуждены оставаться позади, потому что лошади не в состоянии больше идти ускоренным аллюром». Кроме того, не хватало ни кузнецов, ни гвоздей для подковывания, ни даже подходящего для гвоздей металла. «Я останавливаюсь здесь! – вспоминал Сегюр слова вернувшегося 28 июля в Витебск Наполеона. – Я хочу здесь осмотреться, собрать тут армию, дать ей отдохнуть, хочу организовать Польшу. Кампания 1812 года кончена! Кампания 1813 года сделает остальное»[247]{2239}.
Безусловно, в Витебске Наполеон был прекрасно защищен. Его левый фланг опирался на Ригу[248], Динабург (совр. Даугавпилс), Полоцк, укрепленный Витебск (стоящий на поросших лесом горах), реку Березину и непроходимые Пинские болота, а правый – на крепость Бобруйск[249] (645 километров к юго-востоку от Риги). Курляндия могла обеспечить припасами корпус Макдональда, Жемайтия – Удино, окрестности местечка Глубокое – Наполеона, а Шварценберг мог квартировать в плодородных южных губерниях.
