В Вильне, Ковно, Данциге и Минске имелись огромные склады, которые помогли бы армии пережить зиму. То, что Наполеон действительно рассматривал этот вариант, следует из его приказа построить в Витебске 29 больших пекарен, способных выпекать более 13 000 килограммов хлеба, и снести несколько зданий, чтобы благоустроить площадь перед [губернаторским] дворцом, в котором он поселился. И все же было трудно думать о зимних квартирах тогда, когда, как рассказывал Наполеон Марии-Луизе, стоит «невыносимая жара – 27 градусов. Здесь жарко, как на юге [Франции]»{2240}. Сегюр винил Мюрата в том, что тот убедил Наполеона идти дальше, хотя сам император будто бы говорил: «В 1813 году мы будем в Москве, в 1814-м – в Петербурге. Война с Россией будет продолжаться три года»[250]{2241}.
Наполеон предпочел преследовать Барклая де Толли по нескольким совершенно рациональным соображениям военного характера. Преодолев за месяц 300 километров, он потерял в боях менее 10 000 человек. Сворачивать кампанию в июле нелепо. Прежде дерзость его выручала, а если бы император так рано остановился в Витебске, то утратил бы инициативу; 24 июля царь созвал 80-тысячное московское ополчение, а также мобилизовал 400 000 крепостных, и стоило напасть на них прежде, чем их обучат и организуют. Кроме того, в двух случаях, когда Наполеону пришлось обороняться – при Маренго и Асперн-Эсслинге, на первом этапе он не преуспел. Мюрат также напомнил, что боевой дух русских, вероятно, подорван беспрестанным отступлением. Сколько еще российской территории нужно разорить для того, чтобы царь запросил мира? Маршал не знал, что Александр в Санкт-Петербурге объявил: «Я не стану вести никаких переговоров с Наполеоном, пока хоть один вооруженный француз будет оставаться в России… Лучше отращу себе бороду по пояс и буду питаться картофелем в Сибири»{2242}.
Французы узнали, что армия Барклая де Толли находится всего в 140 километрах, в Смоленске. 1 августа с ней соединилась армия Багратиона. Наполеон, рассудив, что русские не оставят без генерального сражения один из крупнейших старых русских городов, решил не задерживаться в Витебске, а рассматривал вариант возвращения после того, как нападет на русских в Смоленске. Дюрок, Коленкур, Дарю и Нарбонн советовали ему остаться в Витебске. То же самое Наполеон слышал от Понятовского, Бертье и Лефевр-Денуэтта (Мюрат не соглашался с ними). В итоге он сам принял решение{2243}. Сегюр вспоминал, что император «в этом состоянии озабоченности говорил отрывистые фразы тем, кто попадался ему навстречу: “Ну, что ж нам теперь делать? Останемся здесь? Или же пойдем дальше вперед?”… Но ответа он не ждал и отправлялся опять бродить, как будто искал чего-нибудь или кого-нибудь, кто помог бы ему решиться»[251]{2244}. Его мысли выдает, например, эта фраза из письма 7 августа Марии-Луизе: «Мы всего в ста лье от Москвы»{2245}. (В действительности Витебск находится в 124 лье – 518 километрах – оттуда.)
Решение идти к Смоленску далось нелегко. Сегюр записал то, что Наполеон сказал Дарю и Бертье примерно 11 августа:
Неужели они принимают его за умалишенного? Неужели воображают, что он воюет потому, что имеет к тому склонность? Они не слышали, как он сказал, что испанская и русская войны – это две язвы, поглощающие жизненные силы Франции, что она не вынесет их обе разом? Он жаждал мира, но, чтобы договариваться о мире, нужны двое, а он был в одиночестве{2246}.
Наполеон также напомнил, что зимой русские войска смогут переходить замерзшие реки по льду, а в Смоленске он или найдет прекрасную крепость, или добьется генерального сражения. «Кровь еще не пролилась, а Россия слишком могущественна для того, чтобы уступить без боя. Александр может уступить лишь после большой битвы», – сказал он{2247}. Разговор продолжался целых восемь часов. Во время этой встречи Бертье разрыдался и заявил Наполеону, что континентальная блокада и восстановление Польши – причины недостаточные для того, чтобы чересчур растягивать свои линии сообщения.
