Наполеон не мог позволить болезням сорвать поход и стремился на восток, рассчитывая помешать соединению Первой и Второй русских армий. Сам он во время кампании, по оценке капитана Гаспара Гурго, адъютанта при штабе Наполеона, был «в превосходном здравии», проводил много времени в седле и не жаловался на серьезные недомогания{2222}. Из-за скорости наступления Великой армии и неопытности новобранцев многие солдаты отставали. «Отставшие творили ужасные вещи, – писал Кастеллан, – они грабили и мародерствовали; были организованы подвижные отряды»{2223}. 10 июля Наполеон приказал Бертье отправить в Воровно жандармов, чтобы «арестовать мародеров из 33-го [полка], чинящих в этой местности ужасное разорение»{2224}. К середине июля солдаты стали дезертировать группами и образовывать банды.
18 июля Наполеон приехал в Глубокое и на четыре дня расположился в кармелитском монастыре. Здесь он пошел к обедне, открыл госпиталь, устроил гвардии смотр и принял донесения о трудностях продолжающегося марша. «Сотни людей кончают с собой, – вспоминал лейтенант вюртембергской гвардии Карл фон Зукков, по происхождению мекленбуржец, – поскольку больше не могут выносить такие лишения. Ежедневно в лесу у дороги слышатся одиночные выстрелы»{2225}. Бесплатная медицинская помощь стала почти недоступной. Баварский генерал фон Шелер докладывал своему королю, что уже при переходе Вислы «прекратилось постоянное снабжение провиантом и его организованное распределение, и до самой Москвы законным порядком или через обычные реквизиции не было получено ни фунта мяса или хлеба, ни стакана коньяка»{2226}. Это преувеличение, однако простительное.
Есть основания считать, что Наполеона держали в неведении и относительно снабжения съестными припасами, и относительно количества здоровых солдат. Части, которые, как докладывали императору, имели десятидневный запас провизии, на самом деле вовсе ее не имели, и генерал Дюма вспоминал: генерал Луи Фриан, зять Даву и командир двух полубригад гвардейских гренадер, «требовал рапорт о 33-м линейном полке, в котором говорилось бы, что полк насчитывает 3200 человек, причем я знал, что в действительности в нем осталось не более 2500. Фриан, подчинявшийся Мюрату, сказал, что Наполеон рассердится на его командира. Поэтому он предпочел солгать, и полковник Этьен-Франсуа-Раймон Пушлон подал требуемый лживый рапорт»{2227}. В одном только этом случае, как мы видим, в обмане участвовали – или знали о нем и промолчали – три высших офицера (а также, вероятно, Мюрат). Исподволь изменилась атмосфера в армии. Прежде близкому к солдатам Наполеону теперь постоянно лгал генералитет. Наполеон продолжал инспекции, но из-за численности Великой армии и масштаба театра войны ему пришлось в гораздо большей степени, чем когда-либо прежде, полагаться на своих офицеров.
Один из телохранителей Наполеона в мемуарах писал, что во время декабрьского отступления тот спросил Бессьера о положении гвардии. «Очень благополучное, ваше величество, – ответил тот. – Над кострами устроены вертелы; есть цыплята, бараньи ноги и так далее». Телохранитель заключил: «Если бы маршал взглянул хорошенько, он увидел бы, что бедолагам почти нечего есть. У большинства жестокая простуда, все очень измучены, и их численность сильно уменьшилась»{2228}.
19 июля, когда Наполеон узнал от мюратовского адъютанта майора Мари-Жозефа Росетти, что русские оставили Дрисский лагерь, он «не мог сдержать радости»{2229}. Наполеон писал Маре из Глубокого: «Неприятель оставил укрепленный лагерь у Дриссы, сжег все мосты и чрезвычайно много складов, пожертвовав трудами и припасами, которые много месяцев составляли смысл его работы»[244]{2230}. Согласно дневниковым записям Росетти, император «быстро шагал туда-сюда», говоря Бертье: «Видите? Русские не знают ни как воевать, ни как жить в мире. Это испорченный народ. Они оставили свой оплот без единого выстрела! Давайте же, еще одно настоящее усилие с нашей стороны, и мой брат [то есть царь] пожалеет, что прислушался к советам моих врагов»{2231}. Он подробно расспросил Росетти о настроении кавалеристов и здоровье лошадей, остался доволен ответами и тут же произвел его в полковники. В действительности Мюрат требовал от кавалерии слишком многого, изматывая лошадей постоянными заданиями. «Когда он выступал во главе стрелков и красовался под носом у казаков в своем фантастическом костюме с развевающимся султаном, он тотчас же забывал, что довершает развал кавалерии, губит армию и ставит Францию и императора на край бездны», – жаловался Коленкур[245]{2232}.
