«Жара чрезмерная; в Испании я не видел хуже, – записал капитан Феликс-Жан Жиро де Л’Эн, адъютант генерала Жозефа Дессе, после того как целый месяц напрасно ждал дождя. – Из-за этой жары и пыли мы испытывали нестерпимую жажду, но воды не хватало… Я видел солдат, которые, лежа на животе, пили из канавы лошадиную мочу!»{2264} Он также отметил, что приказы Наполеона впервые стали нарушаться. Император приказал сжечь частный экипаж (их он считал ненужной роскошью), и, «едва он отъехал на сотню ярдов, люди бросились тушить пламя, и экипаж, встав в колонну, покатился дальше».
26 августа Наполеон написал Маре, что он слышал, будто враг решил ждать французов в Вязьме. «Мы будем там через несколько дней, на полпути из Смоленска в Москву – как я полагаю, в 40 лье от Москвы. Если там враг будет разбит и ничто не спасет эту великую столицу, я попаду туда 5 сентября»{2265}. Но русских не оказалось и в Вязьме. Великая армия, вступив в город 29 августа, нашла его пустым; 15 000 жителей ушли. Рассказывают, что при виде Наполеона местного священника хватил удар, и император распорядился похоронить его с военными почестями. Священник, вероятно, принял близко к сердцу объявление Синода, что Наполеон – тот самый Антихрист из Апокалипсиса{2266}.
2 сентября Наполеон получил рапорт Мармона о нанесенном ему Веллингтоном 22 июля поражении при Саламанке. «Невозможно найти ничего более невыразительного, – заявил Наполеон Кларку. – Здесь больше шума и трескотни, чем в часах, и нет ни слова, объясняющего истинное положение дел». Впрочем, ему хватило проницательности, чтобы понять: Мармон оставил хорошо укрепленную Саламанку и, не дождавшись от Жозефа подкреплений, сразился с Веллингтоном. «Когда придет время, вы должны дать маршалу Мармону понять, насколько я возмущен его необъяснимым поведением», – сказал император своему военному министру{2267}. В октябре Наполеон все же утешился тем, что соединившиеся французские войска изгнали Веллингтона из Мадрида и тот ушел обратно в Португалию. 2 ноября Жозеф вернулся в свой дворец.
Нехватка продовольствия, кроме собственно голода, принесла и другие опасности. Иногда фуражиры, слишком удалившиеся от главных сил армии, попадали в плен к русским партизанам, которыми командовали армейские офицеры. Эти отряды действовали достаточно далеко от главных дорог. Именно это произошло с братом Филиппа-Поля Сегюра Октавом[258]. 3 сентября Наполеон пожаловался Бертье, что Ней «теряет больше людей, чем если бы мы вели бой», из-за посылки небольших фуражирных отрядов и что «количество взятых врагом пленных ежедневно увеличивается на несколько сотен». С этим следовало покончить, улучшив координацию и предоставив фуражирам охрану{2268}. Наполеон негодовал, наблюдая повсюду некомпетентность и нерадивость, особенно в обращении с больными и ранеными. В тот день он написал Лакюэ:
За двадцать лет командования французскими армиями я не видел военного управления, настолько негодного… У посланных сюда людей нет ни способностей, ни знаний. Неопытность хирургов наносит армии больший урон, чем вражеские батареи. Четверо распорядителей, сопровождающих генерал-квартирмейстера, неопытны. Комитет здравоохранения в высшей степени заслуживает порицания за то, что прислал настолько несведущих хирургов… Организация санитарных подразделений, как и целиком управление военными операциями, провалена. Получив оружие и мундиры, [солдаты] уже не хотят служить в госпиталях{2269}.
Наполеон не придал значения очевидному факту: огромный размер российской территории делал невозможным захват в рамках одной кампании земель дальше Вильны. Административно-хозяйственный аппарат армии был не в состоянии справиться с огромным бременем, которое Наполеон на него возложил. Каждый день, отчаянно пытаясь навязать противнику генеральное сражение, он все сильнее запутывался в силок, поставленный Барклаем де Толли.
