Дрезден есть опорная точка, из которой я хочу перебрасывать войска, чтобы отразить все нападения. От Берлина до Праги враг приближается по окружности, центр которой занимаю я. Даже кратчайшие его коммуникации, неизбежно лежащие на кривой, растягиваются, ну а мне достаточно нескольких переходов для того, чтобы явиться всюду, где понадобятся мое присутствие и мои резервы. Но там, где меня не будет, мои помощники обязательно должны дождаться меня, не оставляя ничего на волю случая… Долго ли смогут союзники вести военные действия на таком масштабе? А я – разве я не могу с полным правом надеяться рано или поздно застать их врасплох при ошибочном маневре?{2534}
Рассуждение здравое, хотя успех в этом сценарии целиком зависит от обоснованности личных оценок Наполеона и от успешности действий на внутренних операционных линиях.
Тем в верховном командовании, кто предполагал, что русские могут попытаться двинуть легкую кавалерию за Эльбу и даже за Рейн, Наполеон отвечал: «Я ожидаю этого, я приготовился к этому. Помимо крупных гарнизонов Майнца, Везеля, Эрфурта и Вюрцбурга формируется на Майне еще и обсервационный корпус Ожеро». «Всего одна победа, – прибавил он, – склонит союзников к миру»{2535}. Прежде победы Наполеона быстро приводили к переговорам и миру. Теперь его главной ошибкой стало предположение, что таким образом он может добыть мир. Увы, в этом случае Наполеон имел дело с настроенным столь же твердо, как он сам, противником, к которому вернулась решимость принудить его к капитуляции. «Вы постоянно донимаете меня разговорами о необходимости мира, – написал он 13 июня Савари, снова напомнившему, как парижане этого жаждут. – Никто сильнее меня самого не заинтересован в заключении мира, но я не заключу позорный договор или такой договор, который через шесть месяцев снова приведет нас к войне. Не отвечайте на это; эти дела вас не касаются, не вмешивайтесь в них»{2536}.
19 июня Тальма в компании мадемуазель Жорж (Маргариты-Жозефины Веймер; десять лет назад она была любовницей Наполеона) и пятнадцати других актеров приехал в Дрезден. Нет свидетельств, что Наполеон специально просил мадемуазель Жорж приехать, но, по-видимому, он был рад отвлечься. «Произошла замечательная перемена во вкусах Наполеона, – отметил его камергер Боссе, – который доселе предпочитал трагедию»{2537}. Теперь Наполеон выбирал только комедии и пьесы «с верно выведенными образами и персонажами». Возможно, к тому времени он вдоволь повидал настоящих трагедий.
На следующей неделе Наполеон писал Марии-Луизе: «Днем в Дрезден приехал Меттерних. Посмотрим, что он может сказать и чего хочет Papa François. Он продолжает увеличивать свою армию в Богемии. Я же усиливаю собственную в Италии»{2538}.
До сих пор спорят, что именно произошло 26 июня 1813 года в Китайской комнате дрезденского дворца Марколини во время восьмичасовой встречи (по некоторым источникам, она длилась девять с половиной часов): присутствовали лишь Наполеон и Меттерних, а их рассказы противоречат друг другу. При этом, взяв самое ненадежное свидетельство – написанные несколько десятилетий спустя мемуары Меттерниха и сравнив его с остальными (с краткой депешей императору Францу самого Меттерниха, отправленной в тот же день; с его письмом жене Элеоноре, отосланным два дня спустя; с рассказом – тогда же – Наполеона Коленкуру; с опубликованным в 1824 году донесением Маре Фэну и с признанием Наполеона графу де Монтолону за шесть недель до смерти), можно в достаточной мере выяснить, что случилось во время той решающей встречи, во многом определившей судьбу Европы{2539}.
