К середине августа 1813 года Наполеон собрал 45 000 кавалеристов, сведенных в 4 корпуса и 12 дивизий{2557}. Это гораздо больше того, чем он располагал сразу после объявления перемирия, но по-прежнему мало для противодействия противнику. В полдень 11 августа (Наполеон угадал почти с точностью до суток) союзники предупредили о прекращении перемирия и известили, что возобновят боевые действия в полночь 17 августа[303]. Австрия объявила войну Франции 12 августа. Ловкость, с которой Меттерних добился разрыва союза Австрии с Францией, затем ее нейтралитета, после – принятия позиции якобы незаинтересованного посредника и, наконец (через день после окончания перемирия), вступления в Шестую коалицию, называли «дипломатическим шедевром»{2558}. Наполеон же усматривал здесь только лицемерие. «Пражского конгресса всерьез не было, – заявил он королю Вюртемберга. – Для Австрии это был способ объявить свои намерения»{2559}. Наполеон известил Нея и Мармона, что он займет позицию между Герлицем и Бауценом и будет ждать ответных шагов австрийцев и русских. «Мне кажется, что нынешняя кампания ни к чему не приведет, если в начале не случится большого сражения», – теперь уже привычно повторил Наполеон{2560}.
Стратегическое положение его было серьезным, но не безнадежным. Наполеон указал, что в Саксонии он, даже будучи окруженным с трех сторон крупными силами противника, имеет преимущество в сообщениях. С севера Богемии шел Шварценберг (силы его Богемской армии теперь насчитывали 230 000 австрийцев, русских и пруссаков). Блюхер вел Силезскую армию (85 000 пруссаков и русских) из Верхней Силезии на запад. Северная армия под командованием Бернадота – 110 000 пруссаков, русских и шведов – двигалась из Бранденбурга на юг. Итого – 425 000 человек, и ожидалось еще больше. Между Гамбургом и верховьями Одера Наполеон мог противопоставить им 351 000 человек{2561}. Хотя французские гарнизоны в германских и польских городах насчитывали 93 000 солдат, а в полковых депо во Франции обучалось еще 56 000 конскриптов, в тот момент император еще не мог на них рассчитывать. Наполеону следовало бы, как он часто делал прежде, занять положение в центре и бить неприятельские армии поодиночке, но вместо этого он разделил войска – вопреки двум из собственных важнейших правил: не дробите свои силы и не разделяйте их на небольшие отряды{2562}.
Наполеон повел 250 000 солдат против Шварценберга и послал Удино (вопреки возражениям маршала) с 66 000 солдат на север, чтобы попытаться взять Берлин, а генерала Жана-Батиста Жирара с 9000 солдат – чтобы прикрыть Магдебург (в 129 километрах западнее Берлина). Кроме того, он приказал Даву, оставив 10 000 для защиты Гамбурга, передать в распоряжение Удино 25 000 солдат. Как и при наступлении на Москву, Наполеон не прибег к стратегии, так хорошо служившей в прошлом (сосредоточиться на главных силах противника и уничтожить их), а позволил себе отвлечься на второстепенные политические задачи, желая, например, взять Берлин и наказать Пруссию. Кроме того, он не сделал Даву главным над Удино (или наоборот), и в итоге на северном фронте не было единоначалия.
Даже если Удино сумел бы взять Берлин, в 1813 году это гарантировало победу не в большей мере, чем в 1806 году. А если бы соединенные силы французов наголову разбили Шварценберга, Бернадот все равно не сумел бы спасти Берлин. Хотя Наполеон понимал, что судьба кампании решится в Саксонии или в Северной Богемии, для обороны Эльбы от Бернадота и прикрытия тылов он выделил Удино минимальные силы{2563}. Поручив Даву отражение несуществующей угрозы с северо-запада Германии, Наполеон не использовал таланты маршала, в полной мере продемонстрировавшего свои способности к самостоятельному командованию.
15 августа, в день своего 45-летия, Наполеон уехал из Дрездена в Силезию, где он рассчитывал нанести удар Блюхеру, занявшему Бреслау (совр. Вроцлав в Польше). По пути, у Бауцена, к Наполеону присоединился Мюрат: за неожиданно воскресшую приязнь к Наполеону он получил свою прежнюю должность командующего кавалерией. В тот день Наполеон сказал Удино, что численность дивизии Жирара в Магдебурге составляет от 8000 до 9000 человек, и это было правдой. Но уже на следующий день он заверил Макдональда, что эта дивизия насчитывает 12 000 человек{2564}.
«Это он, движимый тщеславием и безмерной жадностью, хочет войны, – писал Наполеон Марии-Луизе о ее отце. – Ход событий все решит»{2565}. С тех пор Наполеон говорил об австрийском императоре только «твой отец» (ton père) или «Papa François», как, например, 17 августа: «Обманутый Меттернихом, твой отец встал на сторону моих врагов»{2566}. Как регентша Франции и хорошая жена, Мария-Луиза была верна мужу и своей новой родине.
