К началу октября силы союзников тревожили, когда заблагорассудится, французские коммуникации, и несколько дней Наполеон не мог ни посылать письма, ни получать их. Положение значительно осложнилось 6 октября, когда Бавария объявила Франции войну. «Бавария против нас всерьез не выступит, – философски заметил Фэну император. – С полным триумфом Австрии и поражением Франции она слишком многое утратит. Она прекрасно понимает, что первая – ее естественный враг, а вторая – необходимая опора»{2589}. На следующий день Веллингтон перешел реку Бидасоа на испанской границе: то был первый за двадцать лет с тех пор, как адмирал Худ оставил Тулон, случай, чтобы иностранная армия ступила на землю Франции. Когда Блюхер с 64 000 солдат перешел Эльбу, а 200-тысячная Богемская армия пошла на Лейпциг, Наполеон оставил в Дрездене Сен-Сира и двинулся со 120 000 человек на север. Он рассчитывал, прогнав Блюхера обратно за Эльбу, заняться Шварценбергом и одновременно всерьез угрожать Берлину.
К 10 октября три союзнические армии (до 325 000 человек) Шварценберга, Блюхера и Бернадота направились к Лейпцигу, надеясь взять там в тиски гораздо меньшую армию Наполеона. «У Лейпцига не избежать большого сражения», – написал Наполеон Нею в 5 часов 13 октября. В тот же день он узнал, что баварская и австрийская армии соединились и теперь угрожают из-за Рейна{2590}. Наполеон, несмотря на численное превосходство противника (сам он смог собрать немногим более 200 000 человек), решил драться за город, который английский журналист Фредерик Шоберль в следующем году назвал «несомненно, главным торговым городом Германии и крупной биржей континента»{2591}. Наполеон построил солдат не в три шеренги, а в две. Ларрей убедил его, что во многих случаях ранения в голову солдаты причиняют не сами себе (как подозревал Наполеон): это результат перезаряжания и стрельбы в непосредственной близости от голов товарищей, стоящих впереди на колене. «Одно из преимуществ нового порядка – он заставит неприятеля поверить, что армия на треть больше, чем на самом деле», – решил Наполеон{2592}.
14 октября, когда гвардия прибыла из Дюбена (совр. Косвиг), Наполеон заночевал в доме господина Вестера в Ройднице, восточном предместье Лейпцига. Вахмистр (maréchal de logis), как обычно, мелом написал на дверях комнат имена генералов, которым они были предназначены, и в комнате Наполеона немедленно зажгли очаг, «поскольку его величество очень любит тепло»{2593}. Император поговорил с управляющим делами Вестера.
НАПОЛЕОН. Чем занимается ваш хозяин?
УПРАВЛЯЮЩИЙ. Он деловой человек, ваше величество.
НАПОЛЕОН. Какое именно у него дело?
УПРАВЛЯЮЩИЙ. Он банкир.
НАПОЛЕОН (улыбаясь). Ого! Так он богат.
УПРАВЛЯЮЩИЙ. Нет; прошу ваше величество простить меня.
НАПОЛЕОН. Не просто богат, а очень богат?
Они обсудили учет векселей, ставки кредитования, жалованье управляющего, состояние (удручающее) дел Вестера и его семейство. «В ходе всей беседы император находился в очень хорошем расположении духа, много улыбался и часто нюхал табак», – вспоминал полковник фон Оделебен{2594}. Уезжая, Наполеон заплатил 200 франков за приятное пребывание, что, как отметил один из адъютантов, «определенно не было обычным делом».
На следующий день 200-тысячная армия Шварценберга к югу вошла в соприкосновение с Мюратом. День прошел в патрулировании и мелких стычках. В это время вдоль рек Заале и Вайсе-Эльстер наступал Блюхер. Ездивший в тот день на буланой кобыле Наполеон вручил трем батальонам «орлов» и флаги. Когда их извлекали из футляра, разворачивали и передавали офицерам, звучал барабанный бой. Свидетель вспоминал, что Наполеон «чистым торжественным голосом, но не очень громко – это можно охарактеризовать музыкальным термином
