Увы, вся эта работа с общественным мнением не избавила большинство французов от крепнущего чувства: грядет катастрофа. В апреле призыв распространили даже на женатых мужчин, прежде освобожденных от воинской повинности. В том месяце 28-летний Джон Кэм Хобхауз (писатель-радикал и будущий министр английского правительства, живший в то время в Париже) отметил: «Наполеон не пользуется популярностью ни у кого, кроме действующей армии и населения определенных департаментов; но, вероятно, и у них его популярность относительна». Даже Хобхауз, фанатичный бонапартист, признавал, что сен-жерменская знать ненавидит Наполеона, что лавочники желают мира и что, хотя полки с восторгом кричат «Да здравствует император!», им не вторят зрители, от которых, когда император проезжает по городу, «не слышно ни шума, ни восклицаний, а только тихий говор и шепот»{2909}. К середине апреля из Вены все еще не возвратились Мария-Луиза и король Римский (по выражению пропагандистов, «роза» и «бутон»), и их отсутствие укрепило подозрение парижан в неизбежности войны{2910}.
16 апреля в Тюильри Хобхауз наблюдал за тем, как Наполеон дает смотр 24 батальонам Национальной гвардии. (Туда теперь принимали всех годных к военной службе мужчин 20–60 лет.) Войска маршировали в течение двух часов, и стоявший всего в 9 метрах от Наполеона Хобхауз имел достаточную возможность рассмотреть своего кумира, которого нашел ничуть не напоминающим портреты:
Его лицо было мертвенно-бледным; челюсть выдается, хотя и не в такой степени, как я слышал; губы тонкие, частично искривленные… Волосы темно-русые, на висках редкие. Темя лысое… Верхняя часть его тела не тучная, но живот сильно выдается, так что под жилетом даже заметно его белье. Он стоял, преимущественно сцепив пальцы или скрестив руки… теребил нос; трижды или четырежды понюхал табаку и взглянул на часы. Вздыхая или проглатывая слюну, он, похоже, страдал от боли в груди. Он очень редко говорил, но, делая это, улыбался в некотором роде приятной улыбкой. Утомительную церемонию он выдержал с видом сдерживаемого нетерпения{2911}.
Некоторые солдаты покинули строй, чтобы подать прошения стоявшему на часах гренадеру (традиция еще революционной армии), но остальные побоялись это сделать, и Наполеон поманил их, чтобы собрать записки. Одно прошение принес шестилетний ребенок в мундире пионера (даже с накладной бородой). Он протянул императору бумагу на конце боевого топора, Наполеон «принял [ее] и с большим благодушием прочитал»{2912}.
22 апреля 1815 году Констан опубликовал Дополнительный акт, вынесенный затем на плебисцит. К результату – 1 552 942 голоса за и 5740 против – следует относиться с осторожностью, как и к результатам прошлых плебисцитов. Так, голоса тех, кто по ошибке проголосовал и за и против, сосчитали как за. Явка в итоге составила всего 22 %{2913}. В департаменте Нижняя Сена (совр. Приморская Сена) за было подано всего 11 011 голосов (34 – против); на плебисците 1804 года там же проголосовали 62 218 человек{2914}. «Никогда еще я не видел его таким безмятежным», – записал ежедневно являвшийся к Наполеону с докладом Лавалетт. Он объяснил это принятием Дополнительного акта, примирившего (в рамках «революционного бонапартизма») либералов, умеренных республиканцев, якобинцев и бонапартистов{2915}.
К концу апреля 1815 года в целом стихийное ополчение федератов насчитывало уже сотни тысяч. Они стремились возродить чувство национального единства, которое, как считалось, французы ощущали во времена штурма Бастилии{2916}. Федераты (они проводили собрания дважды в неделю и требовали от соратников письменного заявления и клятвы бороться с Бурбонами с оружием в руках) почти везде в стране держали роялистов в узде, по крайней мере до Ватерлоо. После их жестоко преследовали{2917}. Лишь в тех районах Франции, где население состояло в решительной оппозиции Наполеону – во Фландрии, Артуа, Вандее и на юге страны, революционный бонапартизм не привел ни к чему. В иных местах он послужил мостом между социальными классами: так, в Ренне среди федератов преобладали буржуа, в Дижоне ячейку составляли рабочие, а руанское отделение было неотличимо от Национальной гвардии. Федераты не оказали влияния на войну, но это был признак широкой поддержки, и после Ватерлоо Наполеон мог начать, если бы захотел, партизанскую войну.
