Уже 27 марта Наполеон заявил Даву, что «главной армией будет Северная», поскольку ближайшим местом, где находились союзнические войска, была Фландрия. Он определенно не собирался ждать возвращения Шварценберга во Францию{2928}. В 4 часа 12 июня, в понедельник, Наполеон отправился из Елисейского дворца в Авен, к Северной армии, и на следующий день обедал там с Неем. К полудню 15 июня он достиг Шарлеруа в Бельгии и приготовился встретить у Флерюса прусскую армию Блюхера. Наполеон рассчитывал разбить пруссаков прежде, чем выступить против англо-голландско-бельгийско-германских сил под командованием Веллингтона (36 % его армии составляли англичане, а для 49 % солдат родным языком был немецкий).
Впоследствии Наполеон утверждал, что «он главным образом полагался на… то соображение, что победы над английской армией в Бельгии… будет достаточно для смены кабинета в Англии и что это даст ему возможность немедленно заключить общее перемирие»{2929}. Занятие Брюсселя, до 1814 года находившегося в составе Французской империи, помогло бы и воодушевить солдат. Наступать было рискованно, однако еще опаснее было дожидаться, когда огромные австрийская и русская армии соберутся снова нанести удар по Парижу. В Европе 280 000 французских солдат противостояло около 800 000 солдат союзников (впрочем, австрийский контингент появился на театре боевых действий лишь через несколько недель, а русский – через несколько месяцев). «Если они войдут во Францию, – объявил Наполеон войскам 14 июня из Авена, – то найдут здесь свою могилу… Для всех французов, обладающих смелостью, пришло время победить или погибнуть!»{2930}
Начало кампании ознаменовалось пробуждением стратегического таланта, продемонстрированного годом ранее. На первых этапах французские войска были рассеяны еще сильнее, чем даже противник, на площади 280 километров в ширину и 160 километров в глубину, но Наполеон извлек из этого выгоду. Он нанес отвлекающий удар на запад, а затем сосредоточил силы в центре, воспользовавшись классической схемой батальонных каре. Маневрирование 125-тысячной Северной армии 6–15 июня позволило ей без какого-либо противодействия перейти реки в Маршьене, Шарлеруа и Шатле. Веллингтону, примчавшемуся 5 апреля из Вены, пришлось растянуть свои силы на 100-километровом фронте, чтобы защитить пути одновременно на Брюссель, Антверпен и Гент. Вечером 15 июня он удрученно констатировал: «Ей-богу, Наполеон меня надул»{2931}.
Быстрота и военный талант Наполеона позволили ему ударить между неприятельскими армиями, что он проделывал уже почти двадцать лет. Успешное маневрирование вызывает тем большее удивление, что его армия была наполовину укомплектована новобранцами. Хотя из испанских, русских и австрийских лагерей военнопленных вернулись ветераны, после первоначального энтузиазма под знамена Наполеона встали лишь 15 000 добровольцев, так что добирать пришлось с помощью очередного призыва. Люди колебались, особенно после того, как утром 15 июня бывший лидер шуанов генерал Бурмон вместе со своим штабом перешел на сторону союзников{2932}. Кое-кто в армии недоумевал (и это неудивительно), почему Наполеон вообще позволил вернуться в строй генералам, присягавшим на верность Бурбонам (Сульту, Нею, Келлерману, Бурмону и так далее). Низкий боевой дух обусловил упадок дисциплины. Гвардейцы открыто мародерствовали в Бельгии и смеялись над жандармами, посланными остановить их{2933}. Снаряжения также не хватало: у солдат 14-го полка легкой пехоты не было киверов, а у 11-го кирасирского – защитного вооружения. («Воевать можно и без кирас», – беспечно заявил Наполеон Даву 3 июня.) Пруссаки отмечали, что некоторые батальоны императорской гвардии (Наполеон восстановил ее 13 марта, находясь в Лионе) очень напоминали ополчение, носившее вместо устрашающих медвежьих шапок фуражные шапки и двууголки. Расформированная Бурбонами Средняя гвардия была восстановлена лишь месяцем ранее.
