15 мая союзники объявили Франции войну. Два дня спустя Моле видел Наполеона в Елисейском дворце, куда тот переехал ради уединенного сада, «мрачным и подавленным, но спокойным». Они говорили о вероятном разделе страны{2918}. На людях, однако, Наполеон сохранял обычное хладнокровие. Позднее в том месяце, делая в Тюильри смотр пяти батальонам линейной пехоты и четырем – Молодой гвардии, он дергал гренадеров за нос и игриво шлепнул по лицу полковника, после чего «офицер удалился, улыбаясь и указывая на щеку, покрасневшую от удара»{2919}.
Дополнительный акт был ратифицирован 1 июня во время грандиозного ритуала «майское поле», устроенного под открытым небом на Марсовом поле, близ Военного училища. «Из-за солнца, сверкавшего на шестидесяти тысячах штыков, – вспоминал Тибо, – казалось, что все огромное поле искрится»{2920}. На церемонии, являвшей собой странное сочетание религиозных, политических и военных черт и отдаленно следующей обычаю Карла Великого, Наполеон (в пурпурном облачении, напоминающем коронационное) выступил перед 15 000 французов, занимавшими сидячие места, и более чем стотысячной толпой. «Император, консул, солдат – я все получил от народа, – провозгласил он. – В счастии, бедствии, на поле бранном, в Совете, на троне, в изгнании Франция была постоянным предметом моих мыслей и действий. Негодование при виде попранных прав, священных прав, приобретенных двадцатью годами побед, вопль поруганной французской чести, мольбы нации снова призвали меня на этот трон. Подобно афинскому царю, я пожертвую собой ради народа в надежде сдержать свое обещание беречь естественную целостность Франции, ее честь и ее права»[333]{2921}. Наполеон объяснил, что власть ему вернуло общественное негодование из-за недостойного обращения с Францией, что он рассчитывал на долгий мир, поскольку союзники подписали с Францией договоры, но теперь сами нарушали их, собирая в Голландии войска, отделив Эльзас и Лотарингию и готовясь к войне. Закончил Наполеон так: «Моя слава, честь и счастье неотделимы от славы, чести и счастья Франции». Разумеется, речь встретили долгой овацией, после чего состоялось большое шествие с участием военных, представителей департаментов, Национальной гвардии{2922}. Присутствовали: двор, члены Государственного совета, высшие судьи, дипломаты и офицерский корпус в мундирах, дамы в бриллиантах. Это был впечатляющий спектакль с салютом из ста орудий, барабанным боем, огромным амфитеатром, «орлами» с названиями департаментов, позолоченными каретами, торжественными клятвами, благодарственным молебном, уланами в красных мундирах, алтарем и архиепископами, с герольдами в пышных нарядах{2923}. Во время мессы Наполеон рассматривал собрание в театральный бинокль. Хобхаузу пришлось признать, что, когда император «плюхнулся на трон и завернулся в мантию, он стал выглядеть очень несуразным и толстым».
Два дня спустя новые депутаты с минимальным нажимом присягнули императору, хотя после выборов месяцем ранее в парламент прошел ряд конституционалистов, либералов, тайных роялистов и якобинцев. Поскольку нижняя палата немедленно и горячо занялась выяснением, вправе ли депутаты выступать, спрятав в шляпу текст речи, орган вряд ли сразу вызвал у Наполеона опасения, хотя среди членов палаты был Лафайет, а бывшего сенатора графа Ланжюине, давнего оппонента Наполеона, избрали ее президентом. Вечером следующего дня на площади Согласия был устроен грандиозный фейерверк (среди фигур был Наполеон на корабле, прибывающий с Эльбы). Очевидец записал: «Толпа кричала: “Да здравствует император и фейерверки!” – и так началось правление конституционного монарха»{2924}. Конечно, режим не был конституционной монархией, подобной английской, ведь Наполеон – он же премьер-министр – сам назначал членов правительства, но не был, как до 1814 года, и неограниченной диктатурой, так что, казалось, имелся шанс на дальнейшую либерализацию.
Наполеон понимал, что его успех зависит исключительно от исхода войны. 7 июня он распорядился, чтобы Бертран приготовил его подзорные трубы, мундиры, лошадей и экипажи, чтобы он «смог выехать через два часа после отдачи приказа», и прибавил: «Я буду часто ночевать в лагере, поэтому важно, чтобы у меня с собой были мои железные кровати и палатки»{2925}. В тот же день он сказал Друо: «Мне было больно видеть, что у солдат двух батальонов, выступивших этим утром, всего по одной паре башмаков»{2926}. Через два дня, 9 июня 1815 года, союзники подписали заключительный акт Венского конгресса. Они подтвердили свою решимость лишить Наполеона престола и обязались не складывать оружие, не добившись этой цели{2927}.
