Рак определили все врачи, кроме Антомарки: Бертран и Монтолон заставили его сказать, что Наполеон страдал от гепатита, чтобы возложить на «английскую олигархию» вину за заточение Наполеона в неблагополучном Лонгвуде{3145}. Лоу на третьем листе отчета вычеркнул слова: «…печень, возможно, увеличена по сравнению с обычной» (их нет в опубликованном варианте), поскольку они намекают на то, что Наполеон страдал от гепатита, а не только от рака, который его и погубил{3146}.
Это обстоятельство будоражит конспирологов, но, по сути, к делу не относится. Как выразился о состоянии желудка Наполеона Уолтер Генри, один из присутствовавших врачей,
этот орган оказался наиболее поврежденным; если точнее, он оказался совершенно изъязвленным, как пчелиные соты. Очаг болезни обнаружился именно там, где указывал Наполеон [несколько раз во время последней болезни], – в привратнике, то есть нижнем отделе желудка, у начала кишечника. Здесь я вложил палец в отверстие, сделанное язвой в желудке, но оно закончилось легкой спайкой в месте фиксации к печени{3147}.
Генри прибавил: «Как Наполеон сумел сколько-нибудь прожить с таким органом, удивительно: ни дюйма его не было здоровым»{3148}.
Пятидесятый день рождения Наполеона оказался печальным поводом, пробудившим у него ностальгию. «Мое сердце обратилось в бронзу, – говорил он. – Я никогда не был влюблен, разве что, возможно, в Жозефину, да и то слегка. И я встретил ее, когда мне было двадцать семь лет. Я был искренне привязан к Марии-Луизе»{3149}.
В январе 1821 года в бильярдной поставили качели, чтобы император мог позволить себе физические нагрузки, но он редко ими пользовался{3150}. В феврале Наполеон выбросил в окно снадобья Антомарки, его почти каждый день тошнило{3151}. Позднее в том месяце он страдал от «сухого кашля, рвоты, почти невыносимого жжения в кишечнике, общего возбуждения, тревоги и сильной жажды»{3152}. Зрелище угасания Наполеона причиняло муки окружающим. Кожа его теперь напоминала воск, и он стал похож на привидение.
17 марта 1821 года Наполеон встретился с аббатом Буонавита, посланцем кардинала Феша, и передал ему инструкции для государыни-матери и семьи. Аббата «привел в смятение вред, причиненный его чертам болезнью, и в то же время глубоко тронули его невозмутимость и смирение». Наполеон попытался сесть в экипаж с Монтолоном, но не смог и «вернулся, охваченный холодной дрожью». В окрестностях Лонгвуда кишел гнус, от которого не спасали москитные сетки{3153}. «Не кажется ли вам, что смерть станет для меня спасительным избавлением? – спросил Наполеон у Антомарки в конце марта. – Я не боюсь ее, и, хотя я не предприму ничего, чтобы ее ускорить, я не буду хвататься за соломинку»{3154}.
Лоу упорно отказывался верить, что Наполеон действительно болен, а не предается ипохондрии. Его убедил в этом английский врач Томас Арно, сказавший, что Антомарки обманывает касательно лихорадки, и еще 6 апреля объявивший, что «генерал Бонапарт не страдает никаким тяжелым недугом, а если и страдает, то скорее душевным, чем любым другим»{3155}.
Арно все же признал, что густо обросший щетиной Наполеон «ужасно» выглядит. (Его побрили два дня спустя.) Другие докладывали Лоу, что цвет лица Наполеона «мертвенно-бледный, трупный» и что его спальня грязная, «особенно постельное белье, вследствие того что генерал Бонапарт на него плюет. У него кашель, он много сплевывает и не поворачивает головы, чтобы не испачкать белье, а плюет прямо перед собой»{3156}. В последние полгода Наполеон похудел на 10–15 килограммов, но, как выяснилось при вскрытии, все же имел более 2,5 сантиметра жировых отложений вокруг сердца. Тем не менее на посмертной маске, снятой Антомарки, заметны впалые щеки.
